Неточные совпадения
— Это уж не
наше дело. А к нам вот поступило ко взысканию просроченное и законно протестованное заемное письмо в сто пятнадцать рублей, выданное
вами вдове, коллежской асессорше Зарницыной, назад тому девять месяцев, а от вдовы Зарницыной перешедшее уплатою к надворному советнику Чебарову, мы и приглашаем
вас посему к отзыву.
— А вот через Афанасия Ивановича Вахрушина, об котором, почитаю, неоднократно изволили слышать-с, по просьбе вашей мамаши, чрез
нашу контору
вам перевод-с, — начал артельщик, прямо обращаясь к Раскольникову. — В случае если уже
вы состоите в понятии-с — тридцать пять рублей
вам вручить-с, так как Семен Семенович от Афанасия Ивановича, по просьбе вашей мамаши, по прежнему манеру о том уведомление получили. Изволите знать-с?
— Надеюсь, что начатое теперь знакомство
наше, — обратился он к Раскольникову, — после вашего выздоровления и ввиду известных
вам обстоятельств укрепится еще более… Особенно желаю
вам здоровья…
Папаша был статский полковник и уже почти губернатор; ему только оставался всего один какой-нибудь шаг, так что все к нему ездили и говорили: «Мы
вас уж так и считаем, Иван Михайлыч, за
нашего губернатора».
—
Вы думаете, — с жаром продолжала Пульхерия Александровна, — его бы остановили тогда мои слезы, мои просьбы, моя болезнь, моя смерть, может быть, с тоски,
наша нищета? Преспокойно бы перешагнул через все препятствия. А неужели он, неужели ж он нас не любит?
— Ах, не знаете? А я думала,
вам все уже известно.
Вы мне простите, Дмитрий Прокофьич, у меня в эти дни просто ум за разум заходит. Право, я
вас считаю как бы за провидение
наше, а потому так и убеждена была, что
вам уже все известно. Я
вас как за родного считаю… Не осердитесь, что так говорю. Ах, боже мой, что это у
вас правая рука! Ушибли?
— Да
вы не раздражайтесь, — засмеялся через силу Зосимов, — предположите, что
вы мой первый пациент, ну а
наш брат, только что начинающий практиковать, своих первых пациентов, как собственных детей, любит, а иные почти в них влюбляются. А я ведь пациентами-то не богат.
— Просьба ваша, чтобы брата не было при
нашем свидании, не исполнена единственно по моему настоянию, — сказала Дуня. —
Вы писали, что были братом оскорблены; я думаю, что это надо немедленно разъяснить и
вы должны помириться. И если Родя
вас действительно оскорбил, то он должен и будет просить у
вас извинения.
— Я
вам не про то, собственно, говорила, Петр Петрович, — немного с нетерпением перебила Дуня, — поймите хорошенько, что все
наше будущее зависит теперь от того, разъяснится ли и уладится ли все это как можно скорей, или нет? Я прямо, с первого слова говорю, что иначе не могу смотреть, и если
вы хоть сколько-нибудь мною дорожите, то хоть и трудно, а вся эта история должна сегодня же кончиться. Повторяю
вам, если брат виноват, он будет просить прощения.
— Судя по этому замечанию, можно действительно предположить, что
вы рассчитывали на
нашу беспомощность, — раздражительно заметила Дуня.
— А, почтеннейший! Вот и
вы… в
наших краях… — начал Порфирий, протянув ему обе руки. — Ну, садитесь-ка, батюшка! Али
вы, может, не любите, чтобы
вас называли почтеннейшим и… батюшка, — этак tout court? [накоротке (фр.).] За фамильярность, пожалуйста, не сочтите… Вот сюда-с, на диванчик.
— Я, знаете, человек холостой, этак несветский и неизвестный, и к тому же законченный человек, закоченелый человек-с, в семя пошел и… и… и заметили ль
вы, Родион Романович, что у нас, то есть у нас в России-с, и всего более в
наших петербургских кружках, если два умные человека, не слишком еще между собою знакомые, но, так сказать, взаимно друг друга уважающие, вот как мы теперь с вами-с, сойдутся вместе, то целых полчаса никак не могут найти темы для разговора, — коченеют друг перед другом, сидят и взаимно конфузятся.
А уж про приемы-то
наши юридические, — как остроумно изволили выразиться, — так уж совершенно вполне с
вами согласен-с.
В эту минуту прибыли
вы (по моему зову) — и все время у меня пребывали потом в чрезвычайном смущении, так что даже три раза, среди разговора, вставали и спешили почему-то уйти, хотя разговор
наш еще не был окончен.
— Ну, вот этого-то я и боялся! — горячо и как бы невольно воскликнул Порфирий, — вот этого-то я и боялся, что не надо
вам нашей сбавки.
А Ресслих эта шельма, я
вам скажу, она ведь что в уме держит: я наскучу, жену-то брошу и уеду, а жена ей достанется, она ее и пустит в оборот; в
нашем слою то есть, да повыше.
— Шиллер-то, Шиллер-то
наш, Шиллер-то! Oъ va-t-elle la vertu se nicher? [Где только не гнездится добродетель? (фр.)] А знаете, я нарочно буду
вам этакие вещи рассказывать, чтобы слышать ваши вскрикивания. Наслаждение!
— Пойдемте поскорее, — прошептал ей Свидригайлов. — Я не желаю, чтобы Родион Романыч знал о
нашем свидании. Предупреждаю
вас, что я с ним сидел тут недалеко, в трактире, где он отыскал меня сам, и насилу от него отвязался. Он знает почему-то о моем к
вам письме и что-то подозревает. Уж, конечно, не
вы ему открыли? А если не
вы, так кто же?
Вот это дворник
нашего дома; дворник очень хорошо меня знает; вот он кланяется; он видит, что я иду с дамой, и уж, конечно, успел заметить ваше лицо, а это
вам пригодится, если
вы очень боитесь и меня подозреваете.
— Ага! Так вот как! — вскричал он в удивлении, но злобно усмехаясь, — ну, это совершенно изменяет ход дела!
Вы мне чрезвычайно облегчаете дело сами, Авдотья Романовна! Да где это
вы револьвер достали? Уж не господин ли Разумихин? Ба! Да револьвер-то мой! Старый знакомый! А я-то его тогда как искал!..
Наши деревенские уроки стрельбы, которые я имел честь
вам давать, не пропали-таки даром.