Неточные совпадения
Цвет лица, очертание бровей, глубина темных глаз тоже красноречиво говорили об искусстве,
хотя черты этого артистически ремонтированного лица были правильны
и красивы.
— Сам. Я несколько недель как кончил университетский курс, во время же студенчества занимался педагогической деятельностью,
и хотя теперь записался в помощники присяжного поверенного, но летом глухое время для адвокатуры,
и я с удовольствием поехал бы на урок в деревню, отдохнуть… Занятие с детьми я считаю отдыхом, я так люблю их!
— Это еще не все условия
и нечего убегать так скоро, — остановила его Зинаида Павловна. — Через несколько дней вы принадлежите всецело моему сыну, но сегодня я
хочу, чтобы вы отдали ваше время мне.
Свой ежедневный режим княгиня также не изменяла для гостей, которые, по большей части соседние помещики
и губерские власти, по несколько дней гостили в Шестове, ведя себя совершенно как дома, заказывали себе в какое
хотели время завтраки (два повара, один переманенный князем из клуба, а другой старик, еще бывший крепостной, работали, не покладая рук, в обширной образцовой кухне), требовали себе вина той или другой марки из переполненных княжеских погребов, не мешали хозяевам, а хозяева не мешали им,
и обе стороны были чрезвычайно довольных друг другом.
Ярый крепостник, князь не
хотел этому верить
и продолжал командовать над крестьянами по-прежнему. Много возни было княгине, чтобы заставить его подписать уставную грамоту.
Князь Александр Павлович со свойственной ему резкостью называл ее «искательницей приключений»
и вообще недолюбливал, объясняя даже привязанность к ней княгини русской пословицей «рыбак рыбака видит издалека». Княжна Маргарита платила дяде за антипатию антипатией,
хотя, проводя лето в усадьбе, старалась всячески угодить ему
и даже умеряла при нем резкость манер, особенно шокировавшую старого аристократа.
— Если вы
захотите заняться чтением, то наша библиотека к вашим услугам; мы получаем все новые журналы
и книги… — переменила разговор княгиня, обращаясь к Гиршфельду.
Она бедна, жениться на ней, при его настоящем положении, было бы безумием, но обладать ею, сделать ее своею помощницею, своею союзницею… Княгиня, думал он далее, уже начала следить за ним ревнивыми глазами, она мешает ему, надо вразумить ее, с ней он справится, он заставит ее смотреть на все его глазами! Она влюблена
и не
захочет потерять его; но когда удастся ему на досуге переговорить с ней?
— А тем, что ты слишком выдаешь себя, так странно глядишь на меня, когда я подойду
и заговорю с княжной. Это так легко заметить. Заметит она, заметят гости, заметит, наконец, сам князь. Я не
хочу подвергаться скандалам, бывшим с прежними учителями. Подобная перспектива мне далеко не привлекательна.
— Очень рад! Но князь умный человек. Он очень хорошо понимает, что я не принадлежу к юношам, бегающим от женщин. Две здешние красавицы — ты
и, по-твоему, а, быть может,
и по его мнению, княжна должны произвести на меня впечатление. Он непременно задаст себе вопрос: которая? Я
хочу показать ему, что это княжна
и буду усиленно ухаживать за ней при нем.
— Я? Нет, тысячу раз нет. Делай что
хочешь, поступай как знаешь, но только останься
и скажи, что ты любишь меня.
Отец ее, князь Дмитрий Павлович,
хотя был далеко не богат, почитался одним из первых лиц в городе по происхождению
и не жалел денег на воспитание дочери.
Новые встречи, новые люди успели на время заглушить в ней зародившееся к нему чувство, но он уверен, что оно еще тлеет под пеплом
и будет время, когда оно разгорится, если не в пожар (он этого не
хотел, он даже боялся этого), то в скромный приветливый костерок семейного счастья.
— В первый, а потому
и хотел обратиться к вам с вопросом, где бы у вас тут поужинать? Хотелось бы не дома, а на народе.
Она не могла простить ему, что ее,
хотя им
и не достигнутую,
хотя его от себя
и оттолкнувшую, он решился променять,
и на кого же? На сестру, на эту кисейную аристократку.
Сперва он
хотел позвать лакея
и возвратить ему ключ, но потом раздумал.
— Если бы это письмо найдено было при всех, то
хотя оно юридически не обязательно, но сто тысяч, во избежание пересудов
и неприятных толков, пришлось бы выдать.
После панихиды была допрошена княгиня
и вся домашняя прислуга, но в их показаниях не оказалось ничего существенного, или
хотя бы мало-мальски разъясняющего это темное дело.
После нескольких месяцев жизни в Москве, горькое впечатление утраты любимого отца
и дяди уменьшилось,
и здоровье младшей княжны Шестовой значительно поправилось,
хотя она оставалась по прежнему тем хрупким, нежным созданием, которое требовало тщательного ухода
и для которого было необходимо отсутствие всяких житейских волнений.
В первый год, вследствие траура, жизнь в доме Шестовых была сравнительно тиха
и однообразна,
хотя приемы
и вечера без музыки начались чуть ли не через месяц по приезде.
— Значит вы убеждены, что правило это верно, что отделаться от впечатлений юности трудно, едва ли возможно, что они, нет, нет да
и всплывают из глубины души или сердца, как
хотите,
и дают себя знать, не смотря на то, что на смену им явились другие впечатления, быть может, кажущиеся более сильными? — с расстановкой спросила княжна.
Иван Павлович пробовал было серьезно говорить с Шатовым, но к ужасу своему увидал, что он, все более
и более отуманенный не по дням, а по часам растущей в нем страстью к княжне Маргарите, не видит бездны, в которую падает
и с трусостью человека, чующего за собою какую-то вину, боится, не
хочет или даже не может прямо
и честно взглянуть на вещи.
Она боялась, чтобы сестра, об уме которой
хотя она
и была весьма невысокого мнения, не догадалась бы об ее интриге, не заподозрила бы ее в кокетстве с Антоном Михайловичем
и в том, что она умышленно завлекала его.
— А то, что если бы княжна Маргарита Дмитриевна
захотела, — а она, кажется, этого совсем не прочь, — то господин Шатов охотно бы уступил вас своему другу, не из чувства дружбы к нему, а из чувства любви к вашей сестре. Если же бы, к довершению всего, вы на это согласились, то счастливее человека, чем господин Карнеев, трудно было бы
и сыскать.
— Тоня, Тоня, — шептала княжна, — как я горячо, как беззаветно любила тебя, а ты? Ты нет, никогда,
и прежде, ни теперь; я поняла, поняла все: ты всегда любил ее, ее. Ты не виноват, она лучше меня. Но зачем же ты убил меня, убил ложью, сладкой ложью.
И она не виновата, она не
хотела моей гибели, она не знала, что делала. Поскорей бы умереть, умереть!
Тот грустно наклонил голову
и лишь благодарным взглядом ответил врачу. Больная узнала Ивана Павловича
и протянула к нему свою руку. Карнеев подал ей свою, она крепко ухватилась за нее
и видимо не
хотела выпускать. Доктор подвинул ему стул. Иван Павлович сел, не отнимая у Лиды своей руки.
Образ женщины не смущал моего воображения,
хотя я был не прочь в будущем обзавестись семьей, освященной браком, найти себе подругу жизни по сердцу
и прожить предназначенные мне Господом годы с доброй женой
и честной, умной матерью моих детей.
Болезнь Шатова была упорна
и продолжительна. Только через полтора месяца он стал понемногу поправляться,
хотя еще не вставал с постели.
У последнего в одном из переулков, прилегающих к Пречистенке, была особая, маленькая, убранная как игрушечка, квартирка специально для приемов княжны. В этом же домике жил знакомый нам репортер Петухов,
и его жена наблюдала за порядком в обыкновенно запертой квартире Гиршфельда
и хранила ключ. Другой ключ был у княжны Маргариты Дмитриевны. Здесь устраивались их свидания. Гиршфельд доверял Петухову
и тот всеми силами старался оправдать это доверие,
хотя делал это далеко недаром.
Николай Леопольдович подарил невесте серьги
и брошку, осыпанную бриллиантами,
хотя, надо сказать правду, не дорогими, но этот подарок не примирил ее с ним,
и она продолжала внутренне негодовать на него за слишком малую, по ее мнению, оценку ее услуг.
— Нет, я постараюсь возвратить ей эти деньги. У меня есть несколько дел с крупным гонораром в будущем. Еще неизвестно, как взглянет на все это она
и ее доктор, с которым она переписывается чуть не каждый день. Могут поднять историю
и скомпрометировать меня. Ты, конечно, этого не
захочешь?
Хотя княгиня давала ему очень небольшие карманные деньги, но его главным тароватым казначеем был Гиршфельд, а потому юный князь всегда имел в своем распоряжении, сравнительно с другими своими товарищами, довольно крупные суммы, которые
и тратил с княжескою щедростью.
— Пусть так, — продолжал он, — дай Бог, чтобы я ошибался, но в наших дорогих для меня отношениях я не желал бы
и этого. Я не
хочу, чтобы даже ошибочные мысли омрачали их.
Она
хотела снова перебить его, но он не дал ей этого
и поспешно продолжал...
Стоявший у дверей первого номера городовой не
хотел было пускать княжну, но швейцар объяснил ему, что это племянница умершей,
и она беспрепятственно вошла в номер.
В этом она не сомневалась. Эта мысль пришла ей в голову, когда она
хотела начать свои показания следователю, она-то
и остановила ее
и княжна попросила отсрочку. Она должна видеться с ним прежде, нежели рассказать все. Он даст ей совет, он, быть может, ее выручит.
Ты попалась, оказавшись неспособной к выполнению всесторонне обдуманного замысла, разыграла из себя нервную барышню
и хочешь, чтобы с тобою вместе погибал
и другой, неповинный в твоей ошибке человек, повторяю тебе, ты ошибаешься, ты должна отвечать одна.
«Зачем самомнение, зачем злоба! — остановила она сама себя. — Без злобы, я просто не
хочу, чтобы от моей руки, погубившей столько невинных, теперь погиб даже виновный. Я все приму на себя
и все прощаю ему».
«Вот она, эта Сибирь! Непривлекательна,
хотя это одни из ее первых аванпостов, но для меня все безнадежно потеряно. Здесь, по крайней мере, год тому назад была
и она, да, почти год, в прошлом году в конце августа или в начале сентября она должна была отправиться с партиею. Мне сказал это смотритель московской пересыльной тюрьмы».
— Ах, это ваша бедная княжна! — заметил смотритель. — Мы здесь все ее так полюбили,
хотя она
и пробыла недолго…
Девушка подала ему конверт. На нем рукой княжны была сделана надпись: «Антону Михайловичу Шатову, в собственные руки». Антон Михайлович, как теперь помнит, приложил этот конверт к своим губам. Когда же он оправился от первого волнения
и хотел поблагодарить подательницу, ее уже не было. Она скрылась.
Она оканчивала свою исповедь полным раскаянием во всем
и мольбой о прощении у него
и объясняла, почему она для него одного предназначала ее, тем, что он единственный человек, которого она могла бы любить, если бы смела,
и она не
хочет сойти в скорую могилу с какой-либо тайной от него.
Он почувствовал, что после прочтения этой исповеди он полюбил уже не ее падшую, преступную, а какую-то другую, возродившуюся, раскаявшуюся, прекрасную
и несчастную. До прочтения он
хотел лишь увидать ее, проститься с ней, теперь он
хотел быть около нее, всю жизнь, до гроба. Антон Михайлович
и теперь машинально, но бережно вынул из бокового кармана конверт
и развернув рукопись, стал читать ее.
В ней он
хотел найти забвение
и таким образом поскорее прожить этот роковой для него год.
Погуляв на палубе, они спустились вниз, вошли в рубку, куда
и приказали дать себе чаю, Китманов оказался человеком побывавшим всюду, как в Западной, так
и в Восточной Сибири,
и рассказы его заинтересовали Шатова. Незаметно за беседою пронеслись часы. На пароход стали собираться пассажиры,
хотя не особенно в большом количестве. Наступила ночь.
— Да, невеста, более чем невеста — жена,
хотя еще не венчанная!..
И я
хочу, чтобы с ней обращались, как с таковой до тех пор, пока я, произведенный в офицеры, не поведу ее торжественно к алтарю, не искуплю этим свой грех перед нею, не отблагодарю ее, посвятив ей всю мою жизнь за ее любовь
и доверие ко мне.
Сначала она не
хотела подчиниться этому распоряжению, но после первых минут негодования сообразила, что в ее настоящем положении борьба с княжеским семейством более чем бесполезна,
и может лишь вредно отразиться на составленном ею многосторонне обдуманном плане, — на ее будущем, в которое она продолжала смотреть без боязни.
Хотя она, как
и прежде, играла с детьми князя Василия, но ей внушали, чтобы она с ними не обращалась фамильярно
и звала их «сиятельствами».
Углы рта Александры Яковлевны снова дрогнули. Она
хотела крикнуть, что ей не нужно подачек из ее собственных денег, но до боли закусила губу
и смолчала.
Александра Яковлевна знала также, что
хотя Ольга Петровна казалась очень расположенной ко всему княжескому семейству — от князя Василия зависела служебная карьера барона, губернатора Т-ской губернии, — во в душе изрядно-таки недолюбливала своих высокомерных аристократических родственников, свысока
и покровительственно принимавших провинциальную баронессу.