Неточные совпадения
— Сам. Я несколько недель
как кончил университетский курс, во время
же студенчества занимался педагогической деятельностью, и хотя теперь записался в помощники присяжного поверенного, но летом глухое время для адвокатуры, и я с удовольствием поехал бы на урок в деревню, отдохнуть… Занятие с детьми я считаю отдыхом, я
так люблю их!
Все средства испробованы, а цель остается
такой же далекой,
как и в начале.
Составив себе
такое лестное о нем мнение, она вдруг услыхала от него высказанную им смело, беззастенчиво и откровенно мысль о настоящем жизненном идеале, мысль с недавних пор появлявшуюся и у нее в уме, но которую она гнала от себя, боялась не только высказать ее, но даже сознаться в ней самой себе. Он
же, этот недюжинный человек, высказывал ей прямо, открыто,
как нечто вполне естественное,
как свой всесторонне обдуманный жизненный принцип.
Княжна жадно внимала его словам,
так как они находили полный отклик в ее измученном мыслями в этом
же направлении уме, в ее уязвленном самолюбии.
Побеседовав несколько времени с княгиней, и уверив ее, что злоупотреблять позволением князя Александра Павловича занимать ее было бы с их стороны опрометчиво для будущего, он оставил ее за любимым ее занятием — раскладыванием пасьянса, а сам поспешил на террасу, оканчивать свой разговор с княжной, который он решил сегодня
же довести до благополучного конца,
так как почва, по его мнению, была подготовлена.
— А можете и не ездить,
такая же будете, — вышел в это время из кабинета князь, находившийся с самого раннего утра в дурном расположении духа. — Стану ли я для всяких ваших проходимиц или,
как они теперь называются, курсисток дорогих лошадей гонять. Заведите своих да и катайтесь сколько угодно.
Положим, на самоубийство будет похоже мало, но, приняв во внимание, что Сергей Павлович Карамышев
так же много смыслит по следственной части,
как я в китайском языке, да и остальные ваши местные жрецы Фемиды довольно убоги — я полагаю, что они, за отсутствием мотивов для отравления князя посторонним лицом, поспешат покончить это дело именно в этом смысле.
Дом князя Дмитрия Павловича был весь виден с этой скамейки. Он выделялся среди других строений, несмотря на мрачную дикую окраску, своим уютным, приветливым видом. Стекла его пяти окон с зелеными ставнями были замечательно чисты и ярко блестели на солнце. За большими, окрашенными в
такую же,
как и дом, краску, отворенными настежь воротами виднелся усыпанный песком двор, содержавшийся в идеальной чистоте. Со двора направо, в дом вело парадное крыльцо, обтянутое чистой парусиной.
Такое же, или почти
такое же чувство шевельнулось в душе Николая Леопольдовича, когда он подошел к парадному крыльцу и дернул за блестевшую,
как золото, медную ручку звонка.
Гостиная, убранная
так же,
как и зала, по-старинному, мебелью красного дерева, с лакированными спинками и мягкими подушками, обитыми коричневым сафьяном, атласными
такого же цвета гардинами на окнах, заставленных жардиньерками, полными цветов, была бы мрачна, если бы не вышитые подушки на диване, скамеечки и разбросанные там и сям на столиках и креслах белоснежные вязаные салфеточки, придававшие ей уютный и приветливый вид и указывавшие,
как и чистота залы, на заботливую аккуратную женскую руку.
—
Как же, но только, увы, недавно; впопыхах, ошеломленный
таким неожиданно скорым концом, я совсем растерялся и позабыл,
так что, пропустив утренний поезд, нарочный поехал на лошадях.
Несомненно было одно, что или в кабинете что-нибудь случилось, или
же на самом деле князя не было в нем,
так как иначе этот шум непременно разбудил бы его и он прекратил бы его немедленно одним своим появлением с традиционным арапником.
Доходы
же с других имений и с капитала свыше миллиона рублей в государственных бумагах остаются неприкосновенными до совершеннолетия князя Владимира,
так как именья и капитал завещаны ему.
— Капель двадцать пять, тридцать,
так как князь принимал опий уже около года, следовательно, привык к нему, раствор
же был сильный.
Говорить
же снова дурно о Шатове княжне Маргарите было нельзя,
так как она стала,
как мы уже видели, держаться с сестрой по этому вопросу другой системы.
В тот
же день она объявила Лиде, что ей несколько дней следует посидеть дома,
так как она хотя и скрывает, но Антон Михайлович решил, что она больна от простуды.
Силы для другой
такой же любви,
какую я питал к покойной, я не думал найти в своем сердце.
Светлою чертою в личности Николая Ильича была его любовь к семье, состоящей из знакомой нам жены и двух детей, сына и дочери, из которых первый учился в гимназии. У него
же жила свояченица, сестра жены, старая дева, заведывающая его маленьким хозяйством,
так как его жена была болезненной женщиной, постоянно лечившейся.
Вознесенский оказался дома. Тот
же,
как и тогда,
так по крайней мере ему показалось, лакей, выбежав на звонок швейцара, проводил его в знакомую уже нам приемную и попросив подождать, побежал доложить о посетителе. Николай Леопольдович остался ждать.
— Да, ты! Кто
же может это сделать иной, не возбудив подозрений. В этом пузырьке заключается сильнейший яд, две, три капли его, влитые в стакан аршада, смертельны. В аршаде он незаметен на вкус,
так как пахнет тоже миндалем.
— Едва ли кто-нибудь придумает умнее того, что придумали мы с тобой, — начал он снова. — Именно с тобой,
так как главная часть плана, которая ускользнула от меня и без которой он весь мог рушиться, всецело принадлежит тебе. Что
же ты молчишь, ты согласна?
— Нет, это будет неудобно,
так как тебя там встретит княжна, да и вообще неловко. Я приеду на другой день, с утренним поездом, тебя
же провожу с тем, который приходит в Т. вечером.
Она не сопротивлялась, но ей показалось, что от прикосновения этого человека веет
таким же холодом,
какой она ощутила вчера под рукой, державшей голову мертвой тетки. Она вздрогнула.
—
Так вот до чего я дошла! — чуть слышно произнесла она, и губы ее искривились зловещей улыбкой. — Я, княжна Маргарита, была игрушкой этого бандита… Словно ничтожная тварь, я, не задумываясь, шла от преступления к преступлению в угоду этому выродку из жидов!.. Где
же были мой ум, моя воля?..
Как могла меня
так отуманить страсть к этому каторжнику?..
Какой стыд,
какой позор,
какое унижение!..
Он исхудал до неузнаваемости. Темно-серая летняя пара и
такое же пальто висели на нем
как на вешалке, в усах и в бороде появилась сильная седина, тоже замечалась и в его когда-то черных,
как смоль кудрях, выбивавшихся из-под дорожной фуражки. Когда-то блестящие глаза — потускнели и приняли мрачное выражение.
— Ни слова более! Не забывайте, что в моих жилах течет
такая же княжеская кровь,
как и в жилах ваших детей. Вы и я хорошо знаем это.
— Баронесса Фальк, при прощании со мной, — лениво начал он, потягиваясь в кресле, — просила меня принять в вас участие и рекомендовать кому-нибудь в Москве на
такую же должность камеристки,
какую вы занимали при покойной княгине…
— Люблю! — с иронией ответила она. — Не
так же ли,
как вы любили княгиню и княжну?..
Несчастный, он думал, что с окончанием суда над княжной прекратятся его мучения, что вердикт присяжных над его сообщницей спасет его от возмездия, оградит его от прошлого непроницаемой стеной: что если он сам и не забудет его, то никто не осмелится ему о нем напомнить, что все концы его преступлений похоронены в могиле княгини и
так же немом
как могила сердце каторжницы-княгини, а между тем…
Владелец этой газетки был мелкий аферистик, которых столичная жизнь плодит
как грибы в дождливое лето, пускавшийся, конечно без денег на фуфу, во всевозможные предприятия, от делания цинковых кастрюль до издания газет включительно, и прогоравший во всем
так же быстро,
как и изобретенные им кастрюли.
Пять больших комнат, составлявших квартиру Александры Яковлевны, казались небольшими и уютными,
так как величина их скрадывалась массою разнообразной мебели, тяжелых портретов, драпировок, картин в роскошных рамах, ламп и бра; ее будуар и спальня были отделаны
так же,
как у покойной княгини Зинаиды Павловны в Шестове, с тою лишь разницею, что пунцовый цвет будуара заменен был голубым.
Надо, впрочем, отдать справедливость директору, что несмотря на то, что он на первых
же порах отличил от других новую ученицу и стал явно и настойчиво за нею ухаживать, это не помешало ему убедиться в ее музыкальной неподготовленности и маленьком голоске, и сдать ее в класс драматического искусства, на руки Марина — своего безопасного соперника в ферлакурстве, уверив Александру Яковлевну, что лишаясь ее
как ученицы, он приносит жертву на алтарь искусства,
так как у нее, по его мнению, разделенному с Мариным — авторитетом в этом деле, — несомненные задатки драматической актрисы, и на его совести лежал бы грех лишения отечественной сцены ее лучшего будущего украшения.
Такое участие приносило, кроме удовольствия видеть свой кумир на сцене, и известную выгоду устроителям,
так как билеты на спектакли любителей, или
как их прозвали «губителей», в описываемое время, при существовании монополий казенных театров, считались бесплатными и должны были продаваться под сурдинку, среди знакомых, причем всучивались имевшим неосторожность познакомиться хотя мимоходом с «любителем», что называется, наступая на горло, Гаринова
же обыкновенно распродавала их массу, много отдавала даром, платя из своего кармана и, кроме того, никогда не отказывала в деньгах для устройства спектакля.
Для последней в особенности представлялось обширное поле,
так как, в виду двусмысленного положения в обществе Александры Яковлевны, в ее салонах собирались, кроме нескольких заправских артисток, артистки-любительницы, все сплошь близко граничащие с кокотками; большинство
же были мужчины, мало стеснявшиеся с этим артистическим цветником, и почти не выделяя из него и хозяйку.
— Что
же это
такое?
Как вы шмели хадить на сцену? За што вы считаете мой театр? Это — благородное учреждение, а не то, што ви думаете!..
Одно немного беспокоило Стешу: муж ее за последнее время стал выпивать. С приездом
же отца эти выпивки стали чаще,
так как старик любил «царапнуть» по-сибирски, а сын был всегда его усердным компаньоном. По вечерам за рюмочкой начинал всегда Флегонт Никитич свои любопытные, нескончаемые рассказы о Сибири, о тамошней жизни и службе. Стеше, надо сознаться, надоели
таки порядком эти рассказы старика за графинчиком, но раз до ее слуха долетела знакомая фамилия — Шатов, и она вся превратилась в слух.
—
Так как же? Желаете ли вы, чтобы подлинник исповеди княжны остался в моих руках, или
же вы предоставляете мне право представить его куда следует?
— Этой-то надежды я вам и не дам. За будущее не ручаюсь: может быть это и будет
так, смотря по вашему поведению относительно меня, а до тех пор я для вас не Александрина, а Александра Яковлевна, а вы один из моих поклонников,
как артистки, и то новичок, которого я до поры до времени могу держать в черном теле. Вот мои условия. Принимаете ли вы их? Если да, то поговорим о подробностях; если
же нет — прощайте…
Нынешняя встреча, слова сочувствия, услышанные им впервые от нее, лестное для него, по его мнению, прозвище «политического мученика», данное ему ею
же — все это заставило его сердце вдруг забиться чувством гораздо более сильным, чем то, которое служило стимулом для ухаживанья за ней до ареста, до обрушившегося на него остракизма из общества, почти
таким чувством,
каким не билось ни для одной из встреченных им женщин.
Одно мне больно,
как женщине, актерик тут у меня был Валетов, по театру, может знаете, а настоящая-то его фамилия Птицын — из грязи вытащила, служил он, кроме театра,
так по службе за него хлопотала, дозволение играть на сцене выхлопотала, жалованье ему хорошее положила — обыгрался с хорошими артистами и стал ничего себе —
так и он туда
же к петербурскому, да в газетах еще коллективные письма против меня подписывал.
— Да
как же я тебя спасу, милый мой? — с искренним сожалением воскликнула она. — Бумагу отдать,
так ведь этим ему рот не завяжу…
Она была родной сестрой покойных князей Александра и Дмитрия Павловичей и следовательно родной теткой покойных
же княжен Маргариты и Лидии Дмитриевны и благополучно здравствующего князя Владимира Александровича Шестова. Но
так как графиня давно уже прекратила всякие не только родственные, но даже отношения простого знакомства с своими братьями, то племянники и племянницы не только никогда не видали ее, но даже едва ли подозревали существование своей близкой родственницы.
— Князь Сергий, —
так называла она старичка-сановника, — убедил меня принять и выслушать вас, хотя и не в моих правилах принимать незнакомых; для деловых
же разговоров у меня есть главноуправляющий моими имениями, но
как из полученного мною вашего письма,
так и из слов князя Сергия, я к удивлению моему узнала, что дело касается будто бы славы моего рода, моей фамильной чести…
На другой день Николай Леопольдович доставил главноуправляющему графини Завадской,
как условленную, или лучше сказать потребованную им сумму,
так и прошение от имени графини Варвары Павловны, в котором она ходатайствовала о назначении над родным племянником ее князем Владимиром Александровичем Шестовым опеки за расточительность и просила о назначении опекуна, лично ей известного, отставного поручика Александра Алексеевича Князева, к которому питает полное доверие — сама
же лично она не принимала на себя опеку над племянником лишь за преклонностью лет.
По смерти ее сожителя, имевшего свою законную семью, от которой он уже давно жил отдельно, все его имущество перешло, конечно, к последней,
так как завещание им оставлено не было, сама
же Ольга Александровна и ее малютка-дочь остались без всяких средств к жизни.
— А
как же иначе? Именно «по-божески». Другой бы с вас с первого раза
такой куш содрал, что вы бы ахнули, а все-таки выдали бы — нищим бы вас сделал и ничего вы не поделали бы. Перед перспективой копанья «царевой руды» говорить и возражать не приходится, а я вас щадил, видит Бог, щадил! Думал, авось сам поймет, почувствует. Мало того, сколько потом услуг вам оказал и не пересчитаешь, а вы возмущаетесь — грабят, дескать! Стыдитесь…
Больной как-то просветлел и укрепился духом и хотя был
так же слаб,
как и прежде, но жгучие боли прекратились. Он стал говорить о своей смерти, но в этих словах не слышалось не только страха, но даже сожаления о покидаемом мире.
Адольф Адольфович смолчал, но тут
же решил, что с
таким опекаемым надо держать ухо востро,
так как он всецело стоит на стороне Гиршфельда и Князева и что самое лучшее просить о расширении прав опеки, т. е. о предоставлении ей прав опеки над малолетним.
Влачить
же далее
такую жизнь,
как теперь, он был не в силах, — видеть горячо любимую женщину при ее настоящей обстановке, под нахальными взорами первых встречных, в атмосфере двухсмысленных острот и анекдотов, прозрачных намеков и предложений — пытка, которую он переносил в течении нескольких лет, становилась для него положительно невыносимой.