Неточные совпадения
— Добро пожаловать! — раздался старческий голос князя, вставшего со стула,
на котором он сидел у ломберного стола, следя за игрой четырех посторонних лиц, поднявших при словах князя от карт свои
головы, мельком взглянувших
на вошедшего и снова углубившихся в игру.
Наконец, она нервно тряхнула
головой, как бы стараясь выбросить из нее неотвязные мысли, порывисто встала и нервною походкою сошла с террасы и пошла по направлению к «старому парку», любимому месту ее одиноких прогулок. Забившись в самую глушь, она села
на скамейку и снова задумалась.
— Благословить… — прошептал больной. Шатов понял и опустился
на колени рядом с Лидой. Больной сделал неимоверное усилие и положил
на их
головы свои руки.
Голь первый подошел к лежащему князю и положил правую руку
на его
голову, а левую
на его руку.
Голь взял рюмку, понюхал ее, покачал
головою и вновь поставил
на место.
Чтобы быть справедливыми, надо заметить, что мысль о том, что подобное открытие может убить ее младшую сестру, не приходила в
голову княжне Маргарите. Быть может, она и не решилась бы
на такую страшную игру, или же со стороны Николая Леопольдовича потребовалось бы более усилий склонить ее
на такое преступление.
Карнеев положительно растерялся. Слово «люблю», хотя и сказанное в наивном детском смысле, сразу перевернуло все его мысли. Кровь бросилась к нему в
голову. Он был
на волосок от признания, но опомнился и сдержался.
— Приказывай, моя царица, я достигну всего, всего! — восторженно восклицал он и в
голове его звучала сила,
на самом деле способная завоевать мир.
Он схватил ее руки и покрыл их поцелуями, орошая слезами. Она стала перед ним
на колени и обвив его
голову руками, начала целовать его в заплаканные глаза.
Он стал в тупик. Эта простая мысль не приходила ему в
голову. Он почувствовал, что у него из под ног ускользает почва. Задуманный план рушился. Он глядел
на ее с видом утопающего, которому не за что ухватиться. Она поняла его.
Она старалась думать о другом, завертывалась в одеяло с
головой, но глаза все глядели
на нее. Она зажгла свечу, надела туфли, накинула капот и стала ходить по комнате.
Не успела она заснуть, как ее разбудила горничная… Княжна приказала ей отправить письмо
на почту и стала одеваться.
Голова ее страшно была тяжела. В виски стучало. Она почувствовала себя лучше, лишь усевшись в экипаж.
Она снова зарыдала. Наконец, подняв
голову, она обвела глазами камеру и в первый раз заметила в переднем углу ее деревянное распятие. Она долго, пристально глядела
на него, затем встала и опустилась перед ним
на колени, но… молиться она не могла.
С опущенной долу
головою, повязанною белым платком, в арестантском халате, медленно, в сопровождении двух солдат с ружьями, вошла в залу и заняла свое место
на скамье подсудимых княжна Маргарита Дмитриевна Шестова.
В женской камере, согласно русской пословице: «где две бабы — базар, где три — ярмарка», стоял положительный гул от визгливых голосов беседующих друг с другом арестанток, перемешанный с громким пестаньем ребят и криком последних. Типы арестанток тоже были все из обыденных, и лишь одна, лежащая в дальнем уголке камеры
на нарах, с сложенным арестантским халатом под
головой, невольно привлекала к себе внимание.
Ни кучке местных жителей, собравшихся к прибытию парохода, ни взволнованным происшествием пассажирам отошедших от пристани парохода и баржи не могло прийти и в
голову, что им довелось быть свидетелями кровавого эпилога страшной жизненной драмы, начавшейся много лет тому назад в Москве и что эти два трупа, лежащие рядом под рогожей
на печальном, неприютном берегу сибирской реки, дополнили лишь серию других трупов близких им людей, похороненных в России, по которым победоносно прошел один человек.
О, как любила княгиня играть этими шелковистыми завитками, когда он, по обыкновению, садился
на скамеечку у ее ног и склонял
голову на ее колени!
Пораженная княгиня испуганно начала озираться, и тут только заметила присутствие дочерей, переводивших свои вопросительные взгляды с матери
на Александрину, стоявшую с гордо поднятой
головой. Зоя Александровна опустила
голову.
В
голове ее созрел план возврата себе князя Виктора, все продолжавшего, как и в детстве, смотреть
на нее влюбленными глазами, — и тем отомстить ненавистной княгине.
Гостиная была пуста. Александрита остановилась у той самой двери, в которую полторы недели тому назад вошла вместе с князем Виктором. При одном воспоминании об этом вея кровь бросилась ей в
голову и
на глазах выступили злобные слезы. Она сбросила их энергичным движением век и устремила полный непримиримой ненависти взгляд
на портьеру, закрывавшую дверь в комнате княгини. Прошло около получка. Наконец портьера зашевелилась, поднялась, и в гостиной, шурша шелковым платьем, появилась Зоя Александровна.
На самом дела она вспомнила, что дальняя родственница княгини Гариной — наша старая знакомая, баронесса Ольга Петровна Фальк — во время своих ежегодных приездов в Петербург всегда была с ней очень ласкова, называла не иначе как «светлой
головой» и «красавицей», а потому Александрина решила ехать в Т., рассчитывая, что баронесса не откажет ей в устройстве ее судьбы или же оставит у себя.
Она опустила книгу
на колени и повернула к нему
голову. В этом движении было столько неподдельного достоинства, что выражение насмешки быстро исчезло с его лица и он почтительно проговорил...
Николай Леопольдович очнулся в бывшем кабинете Александра Павловича
на той самой отоманке,
на которой умер старый князь.
На его
голове лежали холодные компрессы. Кругом суетилась сбежавшаяся прислуга. Помутившимся, полубессознательным взглядом обвел он окружающую его обстановку и вдруг стремительно вскочил с дивана. Он припомнил все: и прошлое, и настоящее. Схватившись за
голову, еще мокрую от упавшего при его быстром движении компресса, он зашагал по кабинету. Прислуга в недоумении столпилась в дверях.
«Устранить… — мелькнуло в его
голове — Но как? Через кого? Он сам не в состоянии совершить преступление, он может лишь составить план и вдохновить других, близких; а где они? Единственная его верная исполнительница — в тюрьме, осуждена
на каторгу, да и та отшатнулась от него…»
— А ты про это? Так ты, баранья
голова, думал, что я тебе за сто пятьдесят рублей
на поминальных столах плясать дозволю? Шалишь. Три тысячи, или завтра же полную фамилию и подробности помещу. Слышишь? — крикнул Николай Ильич.
В его
голове мелькнула мысль, что она решилась изменить свое положение и выйти за него замуж. Он давно порешил согласиться
на этот брак, если один этот путь мог доставить ему так страстно желаемое обладание.
Несмотря
на усвоенный молодым Гариным от своего друга и руководителя взгляд
на женщин, образ соблазненной им девушки, подруги детских игр, из-за слабости характера оставленной им
на произвол судьбы, окутанной даже для него полнейшей неизвестностью, словом — образ Александры Яковлевны нередко мелькал в его воображении и часто заставлял его среди разгара холостой пирушки, при звуках опереточных мотивов, под веселый говор продажных парижанок, поникать красивой
головой, чтобы скрыть позорные, с точки зрения окружающих, светлые и чистые, невольно набегавшие
на глаза слезы, — слезы угрызения совести.
Прошло около месяца, а Виктор Гарин почему-то никак не мог отделаться от так поразившего его рокового совпадения имени и отчества восхитившей его друга московской актрисы и предмета любви его ранней молодости. Нет, нет, да и приходило ему
на память это совпадение. Кровь бросалась ему в
голову.
Несмотря
на утомление после прошлой ночи, проведенной в дороге, Виктор не мог заснуть целую ночь: мысли, одна другой несообразнее, лезли ему в
голову; лишь под утро он задремал, но поминутно просыпался от тяжелых грез: то он видел себя убитым рукою мстительной Александрины, то ее — убитую им и плавающую в крови. С тяжелой
головой, с разбитыми нервами встал он с постели около полудня.
Виктор поднял
на нее умоляющий взгляд, но во встреченном взоре разгневанной женщины он прочел столько непримиримой злобы, что снова опустил
голову.
Виктор Гарин уехал.
На князя Шестова напал почти ужас. Всеми забытый, чувствуя себя совершенно одиноким, через день после отъезда Виктора, он шел, опустив
голову, по Невскому проспекту, как вдруг услыхал около себя симпатичный женский голос.
Виктор глубоко вздохнул и почти набожно поцеловал портрет. Бережно запер он его снова в стол, тряхнул
головой, как бы желая прогнать печальные мысли, и
на самом деле почти успокоился, смело, с каким-то озлоблением отчаяния стал глядеть в свое непроглядное будущее.
— Опять туда! — укоризненно покачала
головой княгиня, когда Виктор сообщил ей, что едет
на недельку в Москву.
Все предположенные
на досуге вопросы и ответы вылетели из
головы, наступивший момент объяснения, хотя и далеко не неожиданный, заставил сильно забиться его сердце. Нервною походкою отправился он
на половину старого князя и как-то невольно замедлил шаги перед дверью отцовского кабинета. Он нажал ручку двери, она медленно отворилась, он вошел.
— А если и женится там
на какой-нибудь
голой княжне или графине, пусть. Нам за приданым не гнаться стать. Сами капитал десятками миллионов считаем, — говорил Николай Никандрович лицам, выражавшим опасение, что Сергей Николаевич срубит себе дерево не по плечу.
Совершенно случайно намеченный Зоей Александровной план был выполнен со стороны Софи блистательно. Сергей Николаевич явился как-то после завтрака, au bon courage. Княгиня оставила их с Софи в гостиной. Последняя хотя и не умело, но стала с ним кокетничать. Путилов разнежился, стал целовать ее руки, взял за талию. Софи склонила ему
голову на плечо. В дверях появилась княгиня Зоя. Сергей Николаевич быстро отскочил от княжны.
Он упал
головой на подушки дивана и зарыдал. Успокоившись немного, она подошла, села снова
на диван около его
головы и молча дала ему выплакаться. Наконец, он вскочил
на ноги, вытер глаза и несколько раз прошелся по кабинету.
Собачонки и приживалки моментально исчезли. Графиня легким кивком
головы ответила
на почтительные поклоны Николая Леопольдовича.
Гиршфельд закрыл лицо руками и горько заплакал, заплакал чуть ли не в первый раз в жизни. Слезы облегчили его. Он тряхнул
головой, успокоился и, казалось, примирился с совершившимся фактом. Спрятав письмо и заметку в бумажник, он почти спокойно принялся за чтение остальной корреспонденции. Окончив это занятие, он позвонил и приказал лакею приготовить чемодан к курьерскому поезду Николаевской железной дороги, отвезти его
на вокзал и купить билет.
На другой день утром он уже был в Москве.
Лакей явился со стаканом воды
на серебряном подносе и остановился перед ним. Тот перевел
на него глаза, встряхнул
головой, взял стакан и залпом выпил.
Вся кровь бросилась в лицо Николая Леопольдовича. Он не устоял
на ногах и бессильно опустился
на первый попавшийся стул. Николка Петухов! Это питейное отродье, этот недавний оборванец — репортеришка, бывший у него
на посылках, смеет не только не являться
на его приглашение, но даже назначать почти аудиенцию через своего секретаря. Это было уже оскорбление. Гиршфельд низко, низко склонил свою
голову.
Явное предпочтение, отданное ей кому-нибудь из окружающих ее поклонников, хотя бы даже Князеву, должно несомненно произвести
на Виктора впечатление и ускорить развязку. Все это мгновенно пронеслось в ее
голове.
«А что если мать откажет, да он после моей смерти
на самом деле
на ней женится», — неотступно засела в
голове князя Виктора мысль.
Николай Леопольдович окинул ее с
головы до ног. Помятая шляпка, легкая драповая тальма, несмотря
на стоявшие морозы, стоптанные калоши красноречиво подтверждали сказанное ею. Тиршфельд смягчился. Надо, впрочем, заметить, что главной причиной этого «смягчения» была мелькнувшая в его
голове мысль, что князь Шестов, находящийся теперь в черном теле, может быть ему полезен, как для более быстрого прекращения им же и его опекуном затеянного против него дела, так и как свидетель по делу Луганского.
Время шло. Стоявшие
на громадной тумбе из черного мрамора великолепные бронзовые часы показывали уже пять минут третьего. Александра Яковлевна не отходила от зеркал, впиваясь в них взглядом. Вот несколько карет проехало мимо, у подъезда же остановились извозничьи сани и из них вышла высокая барыня с лицом, закрытым густою черною вуалью. Извозчик медленно отъехал. Отчасти по фигуре, но скорее инстинктивно, она узнала в подъехавшей княгиню. Вся кровь бросилась ей в
голову — она быстро ушла к себе в будуар.
Наконец Пальм-Швейцарская вышла в гостиную с гордо поднятой
головой и с выражением высокомерия
на лице.
— Кто знает,
на меня здесь злы многие… — сомнительно покачал
головой Николай Леопольдович. — С этим миллионным делом Луганского многим я поперек горла встал, — добавил он после некоторой паузы.
Мысль о возможности ареста, хотя он и гнал ее от себя, гвоздем сидела в его
голове. Он поэтому-то принимал меры и оставил в доме только пять тысяч
на расходы. С приближением дня явки к следователю возбужденное состояние Гиршфельда дошло до maximum'a. Ему стыдно было сознаться даже себе: он трусил. Еврейская кровь сказывалась.
Николай Леопольдович уставился
на нее, провел затем рукою по лбу и низко опустил
голову. Он понял, где он находится. Схватив себя за волосы, он со злобными рыданиями бросился
на кровать и уткнулся
головой в подушки.
Эта внезапная, как бы по вдохновению свыше, явившаяся у а Варсонофия, потребность молитвы, заразительно подействовала и
на Вознесенского. Он встал и сперва только склонил
голову в знак уважения к молящемуся человеку, но через несколько времени, незаметно для себя, сам опустился
на колени и стал горячо молиться. Оба они молились об исправлении заблудшего ближнего, об избавлении его от несравненно более тяжелой кары небесного правосудия.