Неточные совпадения
Условий света свергнув бремя,
Как
он, отстав от суеты,
С ним подружился я в то время.
Мне нравились
его черты,
Мечтам невольная преданность,
Неподражательная странность
И резкий, охлажденный ум.
Я был озлоблен,
он угрюм;
Страстей игру мы знали оба;
Томила жизнь обоих нас;
В обоих сердца жар угас;
Обоих ожидала злоба
Слепой Фортуны и людей
На самом утре наших дней.
Хранили многие страницы
Отметку резкую ногтей;
Глаза внимательной девицы
Устремлены на
них живей.
Татьяна видит
с трепетаньем,
Какою мыслью, замечаньем
Бывал Онегин поражен,
В чем молча соглашался
он.
На
их полях она встречает
Черты его карандаша.
Везде Онегина душа
Себя невольно выражает
То кратким словом, то крестом,
То вопросительным крючком.
Траги-нервических явлений,
Девичьих обмороков, слез
Давно терпеть не мог Евгений:
Довольно
их он перенес.
Чудак, попав на пир огромный,
Уж был сердит. Но, девы томной
Заметя трепетный порыв,
С досады взоры опустив,
Надулся
он и, негодуя,
Поклялся Ленского взбесить
И уж порядком отомстить.
Теперь, заране торжествуя,
Он стал
чертить в душе своей
Карикатуры всех гостей.
Быть может,
он для блага мира
Иль хоть для славы был рожден;
Его умолкнувшая лира
Гремучий, непрерывный звон
В веках поднять могла. Поэта,
Быть может, на ступенях света
Ждала высокая ступень.
Его страдальческая тень,
Быть может, унесла
с собою
Святую тайну, и для нас
Погиб животворящий глас,
И за могильною
чертоюК ней не домчится гимн времен,
Благословение племен.
«Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог.
Его пример другим наука;
Но, боже мой, какая скука
С больным сидеть и день и ночь,
Не отходя ни шагу прочь!
Какое низкое коварство
Полуживого забавлять,
Ему подушки поправлять,
Печально подносить лекарство,
Вздыхать и думать про себя:
Когда же
черт возьмет тебя...
«Ужели, — думает Евгений, —
Ужель она? Но точно… Нет…
Как! из глуши степных селений…»
И неотвязчивый лорнет
Он обращает поминутно
На ту, чей вид напомнил смутно
Ему забытые
черты.
«Скажи мне, князь, не знаешь ты,
Кто там в малиновом берете
С послом испанским говорит?»
Князь на Онегина глядит.
«Ага! давно ж ты не был в свете.
Постой, тебя представлю я». —
«Да кто ж она?» — «Жена моя».
— Как же так вдруг решился?.. — начал было говорить Василий, озадаченный не на шутку таким решеньем, и чуть было не прибавил: «И еще замыслил ехать
с человеком, которого видишь в первый раз, который, может быть, и дрянь, и
черт знает что!» И, полный недоверия, стал
он рассматривать искоса Чичикова и увидел, что
он держался необыкновенно прилично, сохраняя все то же приятное наклоненье головы несколько набок и почтительно-приветное выражение в лице, так что никак нельзя было узнать, какого роду был Чичиков.
—
Они,
черт знает,
с ума сошли со страху: нарядили тебя в разбойники и в шпионы…
«Нет,
черт его возьми! разве начать
с другого конца?» — Так думал Чичиков.
Кроме страсти к чтению,
он имел еще два обыкновения, составлявшие две другие
его характерические
черты: спать не раздеваясь, так, как есть, в том же сюртуке, и носить всегда
с собою какой-то свой особенный воздух, своего собственного запаха, отзывавшийся несколько жилым покоем, так что достаточно было
ему только пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже в необитаемой дотоле комнате, да перетащить туда шинель и пожитки, и уже казалось, что в этой комнате лет десять жили люди.
— Щи, моя душа, сегодня очень хороши! — сказал Собакевич, хлебнувши щей и отваливши себе
с блюда огромный кусок няни, известного блюда, которое подается к щам и состоит из бараньего желудка, начиненного гречневой кашей, мозгом и ножками. — Эдакой няни, — продолжал
он, обратившись к Чичикову, — вы не будете есть в городе, там вам
черт знает что подадут!
Попробовали было заикнуться о Наполеоне, но и сами были не рады, что попробовали, потому что Ноздрев понес такую околесину, которая не только не имела никакого подобия правды, но даже просто ни на что не имела подобия, так что чиновники, вздохнувши, все отошли прочь; один только полицеймейстер долго еще слушал, думая, не будет ли, по крайней мере, чего-нибудь далее, но наконец и рукой махнул, сказавши: «
Черт знает что такое!» И все согласились в том, что как
с быком ни биться, а все молока от
него не добиться.
На это Плюшкин что-то пробормотал сквозь губы, ибо зубов не было, что именно, неизвестно, но, вероятно, смысл был таков: «А побрал бы тебя
черт с твоим почтением!» Но так как гостеприимство у нас в таком ходу, что и скряга не в силах преступить
его законов, то
он прибавил тут же несколько внятнее: «Прошу покорнейше садиться!»
Откуда возьмется и надутость и чопорность, станет ворочаться по вытверженным наставлениям, станет ломать голову и придумывать,
с кем и как, и сколько нужно говорить, как на кого смотреть, всякую минуту будет бояться, чтобы не сказать больше, чем нужно, запутается наконец сама, и кончится тем, что станет наконец врать всю жизнь, и выдет просто
черт знает что!» Здесь
он несколько времени помолчал и потом прибавил: «А любопытно бы знать, чьих она? что, как ее отец? богатый ли помещик почтенного нрава или просто благомыслящий человек
с капиталом, приобретенным на службе?
— Да ведь соболезнование в карман не положишь, — сказал Плюшкин. — Вот возле меня живет капитан;
черт знает
его, откуда взялся, говорит — родственник: «Дядюшка, дядюшка!» — и в руку целует, а как начнет соболезновать, вой такой подымет, что уши береги.
С лица весь красный: пеннику, чай, насмерть придерживается. Верно, спустил денежки, служа в офицерах, или театральная актриса выманила, так вот
он теперь и соболезнует!
Да ты смотри себе под ноги, а не гляди в потомство; хлопочи о том, чтобы мужика сделать достаточным да богатым, да чтобы было у
него время учиться по охоте своей, а не то что
с палкой в руке говорить: «Учись!»
Черт знает,
с которого конца начинают!..
А уж куды бывает метко все то, что вышло из глубины Руси, где нет ни немецких, ни чухонских, ни всяких иных племен, а всё сам-самородок, живой и бойкий русский ум, что не лезет за словом в карман, не высиживает
его, как наседка цыплят, а влепливает сразу, как пашпорт на вечную носку, и нечего прибавлять уже потом, какой у тебя нос или губы, — одной
чертой обрисован ты
с ног до головы!
Перед
ним стояла не одна губернаторша: она держала под руку молоденькую шестнадцатилетнюю девушку, свеженькую блондинку
с тоненькими и стройными
чертами лица,
с остреньким подбородком,
с очаровательно круглившимся овалом лица, какое художник взял бы в образец для Мадонны и какое только редким случаем попадается на Руси, где любит все оказаться в широком размере, всё что ни есть: и горы и леса и степи, и лица и губы и ноги; ту самую блондинку, которую
он встретил на дороге, ехавши от Ноздрева, когда, по глупости кучеров или лошадей,
их экипажи так странно столкнулись, перепутавшись упряжью, и дядя Митяй
с дядею Миняем взялись распутывать дело.
—
Черта лысого получишь! хотел было, даром хотел отдать, но теперь вот не получишь же! Хоть три царства давай, не отдам. Такой шильник, [Шильник — плут.] печник гадкий!
С этих пор
с тобой никакого дела не хочу иметь. Порфирий, ступай скажи конюху, чтобы не давал овса лошадям
его, пусть
их едят одно сено.
В первую минуту разговора
с ним не можешь не сказать: «Какой приятный и добрый человек!» В следующую за тем минуту ничего не скажешь, а в третью скажешь: «
Черт знает что такое!» — и отойдешь подальше; если ж не отойдешь, почувствуешь скуку смертельную.
Какие-то маленькие пребойкие насекомые кусали
его нестерпимо больно, так что
он всей горстью скреб по уязвленному месту, приговаривая: «А, чтоб вас
черт побрал вместе
с Ноздревым!» Проснулся
он ранним утром.
Бессильно
чертил он на бумаге по целым часам рогульки, домики, избы, телеги, тройки или же выписывал «Милостивый государь!»
с восклицательным знаком всеми почерками и характерами.
Я, как матрос, рожденный и выросший на палубе разбойничьего брига:
его душа сжилась
с бурями и битвами, и, выброшенный на берег,
он скучает и томится, как ни мани
его тенистая роща, как ни свети
ему мирное солнце;
он ходит себе целый день по прибрежному песку, прислушивается к однообразному ропоту набегающих волн и всматривается в туманную даль: не мелькнет ли там на бледной
черте, отделяющей синюю пучину от серых тучек, желанный парус, сначала подобный крылу морской чайки, но мало-помалу отделяющийся от пены валунов и ровным бегом приближающийся к пустынной пристани…
— А Бог
его знает! Живущи, разбойники! Видал я-с иных в деле, например: ведь весь исколот, как решето, штыками, а все махает шашкой, — штабс-капитан после некоторого молчания продолжал, топнув ногою о землю: — Никогда себе не прощу одного:
черт меня дернул, приехав в крепость, пересказать Григорью Александровичу все, что я слышал, сидя за забором;
он посмеялся, — такой хитрый! — а сам задумал кое-что.
Максим Максимыч сел за воротами на скамейку, а я ушел в свою комнату. Признаться, я также
с некоторым нетерпением ждал появления этого Печорина; хотя, по рассказу штабс-капитана, я составил себе о
нем не очень выгодное понятие, однако некоторые
черты в
его характере показались мне замечательными. Через час инвалид принес кипящий самовар и чайник.
— Да так-с! Ужасные бестии эти азиаты! Вы думаете,
они помогают, что кричат? А
черт их разберет, что
они кричат? Быки-то
их понимают; запрягите хоть двадцать, так коли
они крикнут по-своему, быки всё ни
с места… Ужасные плуты! А что
с них возьмешь?.. Любят деньги драть
с проезжающих… Избаловали мошенников! Увидите,
они еще
с вас возьмут на водку. Уж я
их знаю, меня не проведут!
Его наружность была из тех, которые
с первого взгляда поражают неприятно, но которые нравятся впоследствии, когда глаз выучится читать в неправильных
чертах отпечаток души испытанной и высокой.
— Да, жаль беднягу…
Черт же
его дернул ночью
с пьяным разговаривать!.. Впрочем, видно, уж так у
него на роду было написано!..
— Слушай, — начал
он решительно, — мне там
черт с вами со всеми, но по тому, что я вижу теперь, вижу ясно, что ничего не могу понять; пожалуйста, не считай, что я пришел допрашивать.
Он рассказал до последней
черты весь процесс убийства: разъяснил тайну заклада(деревянной дощечки
с металлическою полоской), который оказался у убитой старухи в руках; рассказал подробно о том, как взял у убитой ключи, описал эти ключи, описал укладку и чем она была наполнена; даже исчислил некоторые из отдельных предметов, лежавших в ней; разъяснил загадку об убийстве Лизаветы; рассказал о том, как приходил и стучался Кох, а за
ним студент, передав все, что
они между собой говорили; как
он, преступник, сбежал потом
с лестницы и слышал визг Миколки и Митьки; как
он спрятался в пустой квартире, пришел домой, и в заключение указал камень во дворе, на Вознесенском проспекте, под воротами, под которым найдены были вещи и кошелек.
Он вдрогнул: «Фу
черт, да это чуть ли не мышь! — подумал
он, — это я телятину оставил на столе…»
Ему ужасно не хотелось раскрываться, вставать, мерзнуть, но вдруг опять что-то неприятное шоркнуло
ему по ноге;
он сорвал
с себя одеяло и зажег свечу.
— То есть не в сумасшедшие. Я, брат, кажется, слишком тебе разболтался… Поразило, видишь ли,
его давеча то, что тебя один только этот пункт интересует; теперь ясно, почему интересует; зная все обстоятельства… и как это тебя раздражило тогда и вместе
с болезнью сплелось… Я, брат, пьян немного, только
черт его знает, у
него какая-то есть своя идея… Я тебе говорю: на душевных болезнях помешался. А только ты плюнь…
— Ба! да и ты…
с намерениями! — пробормотал
он, посмотрев на нее чуть не
с ненавистью и насмешливо улыбнувшись. — Я бы должен был это сообразить… Что ж, и похвально; тебе же лучше… и дойдешь до такой
черты, что не перешагнешь ее — несчастна будешь, а перешагнешь, — может, еще несчастнее будешь… А впрочем, все это вздор! — прибавил
он раздражительно, досадуя на свое невольное увлечение. — Я хотел только сказать, что у вас, маменька, я прощения прошу, — заключил
он резко и отрывисто.
Он был еще очень молод, одет как простолюдин, роста среднего, худощавый,
с волосами, обстриженными в кружок,
с тонкими, как бы сухими
чертами лица. Неожиданно оттолкнутый
им человек первый бросился было за
ним в комнату и успел схватить
его за плечо: это был конвойный; но Николай дернул руку и вырвался от
него еще раз.
— Да… был так добр… Дуня, я давеча Лужину сказал, что
его с лестницы спущу, и прогнал
его к
черту…
Впоследствии, когда
он припоминал это время и все, что случилось
с ним в эти дни, минуту за минутой, пункт за пунктом,
черту за
чертой,
его до суеверия поражало всегда одно обстоятельство, хотя, в сущности, и не очень необычайное, но которое постоянно казалось
ему потом как бы каким-то предопределением судьбы
его.
— О, на самой простейшей-с! — и вдруг Порфирий Петрович как-то явно насмешливо посмотрел на
него, прищурившись и как бы
ему подмигнув. Впрочем, это, может быть, только так показалось Раскольникову, потому что продолжалось одно мгновение. По крайней мере, что-то такое было. Раскольников побожился бы, что
он ему подмигнул,
черт знает для чего.
«Ошибка была еще, кроме того, и в том, что я
им денег совсем не давал, — думал
он, грустно возвращаясь в каморку Лебезятникова, — и
с чего,
черт возьми, я так ожидовел?
Он никогда не говорил
с ними о боге и о вере, но
они хотели убить
его как безбожника;
он молчал и не возражал
им. Один каторжный бросился было на
него в решительном исступлении; Раскольников ожидал
его спокойно и молча: бровь
его не шевельнулась, ни одна
черта его лица не дрогнула. Конвойный успел вовремя стать между
ним и убийцей — не то пролилась бы кровь.
— Фу! перемешал! — хлопнул себя по лбу Порфирий. —
Черт возьми, у меня
с этим делом ум за разум заходит! — обратился
он, как бы даже извиняясь, к Раскольникову, — нам ведь так бы важно узнать, не видал ли кто
их, в восьмом часу, в квартире-то, что мне и вообразись сейчас, что вы тоже могли бы сказать… совсем перемешал!
«А
черт возьми это все! — подумал
он вдруг в припадке неистощимой злобы. — Ну началось, так и началось,
черт с ней и
с новою жизнию! Как это, господи, глупо!.. А сколько я налгал и наподличал сегодня! Как мерзко лебезил и заигрывал давеча
с сквернейшим Ильей Петровичем! А впрочем, вздор и это! Наплевать мне на
них на всех, да и на то, что я лебезил и заигрывал! Совсем не то! Совсем не то!..»
— Вот и вас… точно из-за тысячи верст на вас смотрю… Да и
черт знает, зачем мы об этом говорим! И к чему расспрашивать? — прибавил
он с досадой и замолчал, кусая себе ногти и вновь задумываясь.
Когда увидела мать, что уже и сыны ее сели на коней, она кинулась к меньшому, у которого в
чертах лица выражалось более какой-то нежности: она схватила
его за стремя, она прилипнула к седлу
его и
с отчаяньем в глазах не выпускала
его из рук своих.
— В спину тебе шило! — кричала
с бранью толпа. — Что
он за козак, когда проворовался, собачий сын, как татарин? К
черту в мешок пьяницу Шила!
— Мы никогда еще, — продолжал длинный жид, — не снюхивались
с неприятелями. А католиков мы и знать не хотим: пусть
им черт приснится! Мы
с запорожцами, как братья родные…
— А оттого, что позади
его упрячется все войско, и уж
черта с два из-за
его пуза достанешь которого-нибудь копьем!
От этого большую часть узора жизни, который
он чертил в своем уединении, занимал новый, свежий, сообразный
с потребностями времени план устройства имения и управления крестьянами.
И
он не мог понять Ольгу, и бежал опять на другой день к ней, и уже осторожно,
с боязнью читал ее лицо, затрудняясь часто и побеждая только
с помощью всего своего ума и знания жизни вопросы, сомнения, требования — все, что всплывало в
чертах Ольги.
— А! Ты попрекаешь мне! Так
черт с тобой и
с твоим портером и шампанским! На, вот, возьми свои деньги… Куда, бишь, я
их положил? Вот совсем забыл, куда сунул проклятые!
— Ну, прощайте!
Черт с вами пока! —
с сердцем заключил Тарантьев, уходя и грозя Захару кулаком. — Смотри же, Илья Ильич, я найму тебе квартиру — слышишь ты? — прибавил
он.