Неточные совпадения
Тут был, однако, цвет столицы,
И знать, и моды образцы,
Везде встречаемые лица,
Необходимые глупцы;
Тут были дамы пожилые
В чепцах и в розах, с виду злые;
Тут было
несколько девиц,
Не улыбающихся лиц;
Тут был посланник, говоривший
О государственных делах;
Тут был в душистых сединах
Старик, по-старому шутивший:
Отменно тонко и умно,
Что нынче
несколько смешно.
Несколько мужиков,
по обыкновению, зевали, сидя на лавках перед воротами в своих овчинных тулупах.
Решено было еще сделать
несколько расспросов тем, у которых были куплены души, чтобы,
по крайней мере, узнать, что за покупки, и что именно нужно разуметь под этими мертвыми душами, и не объяснил ли он кому, хоть, может быть, невзначай, хоть вскользь как-нибудь настоящих своих намерений, и не сказал ли он кому-нибудь о том, кто он такой.
Наконец бричка, сделавши порядочный скачок, опустилась, как будто в яму, в ворота гостиницы, и Чичиков был встречен Петрушкою, который одною рукою придерживал полу своего сюртука, ибо не любил, чтобы расходились полы, а другою стал помогать ему вылезать из брички. Половой тоже выбежал, со свечою в руке и салфеткою на плече. Обрадовался ли Петрушка приезду барина, неизвестно,
по крайней мере, они перемигнулись с Селифаном, и обыкновенно суровая его наружность на этот раз как будто
несколько прояснилась.
Селифан приободрился и, отшлепавши
несколько раз
по спине чубарого, после чего тот пустился рысцой, да помахнувши сверху кнутом на всех, примолвил тонким певучим голоском: «Не бойся!» Лошадки расшевелились и понесли, как пух, легонькую бричку.
Герой наш отвечал всем и каждому и чувствовал какую-то ловкость необыкновенную: раскланивался направо и налево,
по обыкновению своему
несколько набок, но совершенно свободно, так что очаровал всех.
Это займет, впрочем, не много времени и места, потому что не много нужно прибавить к тому, что уже читатель знает, то есть что Петрушка ходил в
несколько широком коричневом сюртуке с барского плеча и имел,
по обычаю людей своего звания, крупный нос и губы.
Пробовалось сообщить ему множество разных выражений: то важное и степенное, то почтительное, но с некоторою улыбкою, то просто почтительное без улыбки; отпущено было в зеркало
несколько поклонов в сопровождении неясных звуков, отчасти похожих на французские, хотя по-французски Чичиков не знал вовсе.
По стенам навешано было весьма тесно и бестолково
несколько картин: длинный пожелтевший гравюр какого-то сражения, с огромными барабанами, кричащими солдатами в треугольных шляпах и тонущими конями, без стекла, вставленный в раму красного дерева с тоненькими бронзовыми полосками и бронзовыми же кружками
по углам.
Письмо начиналось очень решительно, именно так: «Нет, я должна к тебе писать!» Потом говорено было о том, что есть тайное сочувствие между душами; эта истина скреплена была несколькими точками, занявшими почти полстроки; потом следовало
несколько мыслей, весьма замечательных
по своей справедливости, так что считаем почти необходимым их выписать: «Что жизнь наша?
Не без радости был вдали узрет полосатый шлагбаум, дававший знать, что мостовой, как и всякой другой муке, будет скоро конец; и еще
несколько раз ударившись довольно крепко головою в кузов, Чичиков понесся наконец
по мягкой земле.
— Женщина, — произнес князь, подступая
несколько ближе и смотря прямо в глаза Чичикову, — женщина, которая подписывала
по вашей диктовке завещание, схвачена и станет с вами на очную ставку.
Купцы изумились, увидя, как
несколько кусков материй, привезенных ими с ярмарки и не сходивших с рук
по причине цены, показавшейся высокою, пошли вдруг в ход и были раскуплены нарасхват.
Минуту спустя вошла хозяйка, женщина пожилых лет, в каком-то спальном чепце, надетом наскоро, с фланелью на шее, одна из тех матушек, небольших помещиц, которые плачутся на неурожаи, убытки и держат голову
несколько набок, а между тем набирают понемногу деньжонок в пестрядевые мешочки, размещенные
по ящикам комодов.
Проходивший поп снял шляпу,
несколько мальчишек в замаранных рубашках протянули руки, приговаривая: «Барин, подай сиротинке!» Кучер, заметивши, что один из них был большой охотник становиться на запятки, хлыснул его кнутом, и бричка пошла прыгать
по камням.
Река то, верная своим высоким берегам, давала вместе с ними углы и колена
по всему пространству, то иногда уходила от них прочь, в луга, затем, чтобы, извившись там в
несколько извивов, блеснуть, как огонь, перед солнцем, скрыться в рощи берез, осин и ольх и выбежать оттуда в торжестве, в сопровожденье мостов, мельниц и плотин, как бы гонявшихся за нею на всяком повороте.
Вот что говорит Иван Потапыч; а он, если сказать
по правде, в
несколько раз умнее меня.
Откуда возьмется и надутость и чопорность, станет ворочаться
по вытверженным наставлениям, станет ломать голову и придумывать, с кем и как, и сколько нужно говорить, как на кого смотреть, всякую минуту будет бояться, чтобы не сказать больше, чем нужно, запутается наконец сама, и кончится тем, что станет наконец врать всю жизнь, и выдет просто черт знает что!» Здесь он
несколько времени помолчал и потом прибавил: «А любопытно бы знать, чьих она? что, как ее отец? богатый ли помещик почтенного нрава или просто благомыслящий человек с капиталом, приобретенным на службе?
Одна очень любезная дама, — которая приехала вовсе не с тем чтобы танцевать,
по причине приключившегося, как сама выразилась, небольшого инкомодите [Инкомодитé (от фр. l’incommоdité) — здесь: нездоровье.] в виде горошинки на правой ноге, вследствие чего должна была даже надеть плисовые сапоги, — не вытерпела, однако же, и сделала
несколько кругов в плисовых сапогах, для того именно, чтобы почтмейстерша не забрала в самом деле слишком много себе в голову.
Смеются вдвое в ответ на это обступившие его приближенные чиновники; смеются от души те, которые, впрочем,
несколько плохо услыхали произнесенные им слова, и, наконец, стоящий далеко у дверей у самого выхода какой-нибудь полицейский, отроду не смеявшийся во всю жизнь свою и только что показавший перед тем народу кулак, и тот
по неизменным законам отражения выражает на лице своем какую-то улыбку, хотя эта улыбка более похожа на то, как бы кто-нибудь собирался чихнуть после крепкого табаку.
Сначала он принялся угождать во всяких незаметных мелочах: рассмотрел внимательно чинку перьев, какими писал он, и, приготовивши
несколько по образцу их, клал ему всякий раз их под руку; сдувал и сметал со стола его песок и табак; завел новую тряпку для его чернильницы; отыскал где-то его шапку, прескверную шапку, какая когда-либо существовала в мире, и всякий раз клал ее возле него за минуту до окончания присутствия; чистил ему спину, если тот запачкал ее мелом у стены, — но все это осталось решительно без всякого замечания, так, как будто ничего этого не было и делано.
Навстречу Печорина вышел его лакей и доложил, что сейчас станут закладывать, подал ему ящик с сигарами и, получив
несколько приказаний, отправился хлопотать. Его господин, закурив сигару, зевнул раза два и сел на скамью
по другую сторону ворот. Теперь я должен нарисовать его портрет.
Несколько дам скорыми шагами ходили взад и вперед
по площадке, ожидая действия вод.
Спустясь в середину города, я пошел бульваром, где встретил
несколько печальных групп, медленно подымающихся в гору; то были большею частию семейства степных помещиков; об этом можно было тотчас догадаться
по истертым, старомодным сюртукам мужей и
по изысканным нарядам жен и дочерей; видно, у них вся водяная молодежь была уже на перечете, потому что они на меня посмотрели с нежным любопытством: петербургский покрой сюртука ввел их в заблуждение, но, скоро узнав армейские эполеты, они с негодованием отвернулись.
Несколько пуль провизжало над моей головою; я уж слышал, как спешившиеся казаки бежали
по следам…
Через
несколько мгновений поднимаю их — и вижу: мой Карагёз летит, развевая хвост, вольный как ветер, а гяуры далеко один за другим тянутся
по степи на измученных конях.
Сердце мое облилось кровью; пополз я
по густой траве вдоль
по оврагу, — смотрю: лес кончился,
несколько казаков выезжает из него на поляну, и вот выскакивает прямо к ним мой Карагёз: все кинулись за ним с криком; долго, долго они за ним гонялись, особенно один раза два чуть-чуть не накинул ему на шею аркана; я задрожал, опустил глаза и начал молиться.
По убеждению его выходило, что это затмение рассудка и упадок воли охватывают человека подобно болезни, развиваются постепенно и доходят до высшего своего момента незадолго до совершения преступления; продолжаются в том же виде в самый момент преступления и еще
несколько времени после него, судя
по индивидууму; затем проходят, так же как проходит всякая болезнь.
Видится же она с ним
по праздникам у острожных ворот или в кордегардии, [Кордегардия — караульное помещение.] куда его вызывают к ней на
несколько минут;
по будням же на работах, куда она заходит к нему, или в мастерских, или на кирпичных заводах, или в сараях на берегу Иртыша.
Он встретил своего гостя, по-видимому, с самым веселым и приветливым видом, и только уже
несколько минут спустя Раскольников,
по некоторым признакам, заметил в нем как бы замешательство, — точно его вдруг сбили с толку или застали на чем-нибудь очень уединенном и скрытном.
— Необходимо отправиться
по делу, и таким образом не помешаю, — прибавил он с
несколько пикированным видом и стал вставать со стула.
Он вошел в эту комнату (четвертую
по порядку), тесную и битком набитую публикой, — народом
несколько почище одетым, чем в тех комнатах.
Он поспешно огляделся, он искал чего-то. Ему хотелось сесть, и он искал скамейку; проходил же он тогда
по К—му бульвару. Скамейка виднелась впереди, шагах во ста. Он пошел сколько мог поскорее; но на пути случилось с ним одно маленькое приключение, которое на
несколько минут привлекло к себе все его внимание.
Напротив, он даже рад был работе: измучившись на работе физически, он
по крайней мере добывал себе
несколько часов спокойного сна.
— Ну,
по крайней мере, с этой стороны вы меня хоть
несколько успокоили; но вот ведь опять беда-с: скажите, пожалуйста, много ли таких людей, которые других-то резать право имеют, «необыкновенных-то» этих? Я, конечно, готов преклониться, но ведь согласитесь, жутко-с, если уж очень-то много их будет, а?
— Ведь обыкновенно как говорят? — бормотал Свидригайлов, как бы про себя, смотря в сторону и наклонив
несколько голову. — Они говорят: «Ты болен, стало быть, то, что тебе представляется, есть один только несуществующий бред». А ведь тут нет строгой логики. Я согласен, что привидения являются только больным; но ведь это только доказывает, что привидения могут являться не иначе как больным, а не то что их нет самих
по себе.
Мебель соответствовала помещению: было три старых стула, не совсем исправных, крашеный стол в углу, на котором лежало
несколько тетрадей и книг; уже
по тому одному, как они были запылены, видно было, что до них давно уже не касалась ничья рука; и, наконец, неуклюжая большая софа, занимавшая чуть не всю стену и половину ширины всей комнаты, когда-то обитая ситцем, но теперь в лохмотьях, и служившая постелью Раскольникову.
Сообразив, должно быть,
по некоторым, весьма, впрочем, резким, данным, что преувеличенно-строгою осанкой здесь, в этой «морской каюте», ровно ничего не возьмешь, вошедший господин
несколько смягчился и вежливо, хотя и не без строгости, произнес, обращаясь к Зосимову и отчеканивая каждый слог своего вопроса...
— Довольно верное замечание, — ответил тот, — в этом смысле действительно все мы, и весьма часто, почти как помешанные, с маленькою только разницей, что «больные»
несколько больше нашего помешаны, потому тут необходимо различать черту. А гармонического человека, это правда, совсем почти нет; на десятки, а может, и на многие сотни тысяч
по одному встречается, да и то в довольно слабых экземплярах…
Он бродил
по набережной Екатерининского канала уже с полчаса, а может, и более, и
несколько раз посматривал на сходы в канаву, где их встречал.
— Что ж, и ты меня хочешь замучить! — вскричал он с таким горьким раздражением, с таким отчаянием во взгляде, что у Разумихина руки опустились.
Несколько времени он стоял на крыльце и угрюмо смотрел, как тот быстро шагал
по направлению к своему переулку. Наконец, стиснув зубы и сжав кулаки, тут же поклявшись, что сегодня же выжмет всего Порфирия, как лимон, поднялся наверх успокоивать уже встревоженную долгим их отсутствием Пульхерию Александровну.
Там,
по ту сторону воза, слышно было, кричали и спорили
несколько голосов, но его никто не заметил и навстречу никто не попался.
В молодой и горячей голове Разумихина твердо укрепился проект положить в будущие три-четыре года,
по возможности, хоть начало будущего состояния, скопить хоть
несколько денег и переехать в Сибирь, где почва богата во всех отношениях, а работников, людей и капиталов мало; там поселиться в том самом городе, где будет Родя, и… всем вместе начать новую жизнь.
— Добивай! — кричит Миколка и вскакивает, словно себя не помня, с телеги.
Несколько парней, тоже красных и пьяных, схватывают что попало — кнуты, палки, оглоблю — и бегут к издыхающей кобыленке. Миколка становится сбоку и начинает бить ломом зря
по спине. Кляча протягивает морду, тяжело вздыхает и умирает.
Видишь, Родя, чтобы сделать в свете карьеру, достаточно, по-моему, всегда сезон наблюдать; если в январе спаржи не потребуешь, то
несколько целковых в кошельке сохранишь; то же в отношении и к сей покупке.
Раскольников вскочил с дивана, постоял было
несколько секунд и сел опять, не говоря ни слова. Мелкие конвульсии вдруг прошли
по всему его лицу.
— Всего только во втором, если судить по-настоящему! Да хоть бы и в четвертом, хоть бы в пятнадцатом, все это вздор! И если я когда сожалел, что у меня отец и мать умерли, то уж, конечно, теперь. Я
несколько раз мечтал даже о том, что, если б они еще были живы, как бы я их огрел протестом! Нарочно подвел бы так… Это что, какой-нибудь там «отрезанный ломоть», тьфу! Я бы им показал! Я бы их удивил! Право, жаль, что нет никого!
Раскольников вышел в решительном смущении. Смущение это все более и более увеличивалось. Сходя
по лестнице, он
несколько раз даже останавливался, как будто чем-то внезапно пораженный. И, наконец, уже на улице, он воскликнул...
Меня не худо бы спроситься,
Ведь я ей
несколько сродни;
По крайней мере искони
Отцом недаром называли.
Впрочем, это наставление было вовсе излишне, потому что ректор и профессоры-монахи не жалели лоз и плетей, и часто ликторы [Ликторы — помощники консула.]
по их приказанию пороли своих консулов так жестоко, что те
несколько недель почесывали свои шаровары.