Неточные совпадения
Поверьте: моего стыда
Вы не узнали б никогда,
Когда б надежду я имела
Хоть редко, хоть в неделю раз
В деревне нашей видеть вас,
Чтоб только слышать ваши речи,
Вам
слово молвить, и потом
Всё думать, думать об одном
И день и ночь
до новой встречи.
«Как недогадлива ты, няня!» —
«Сердечный друг, уж я стара,
Стара; тупеет разум, Таня;
А то, бывало, я востра,
Бывало,
слово барской воли…» —
«Ах, няня, няня!
до того ли?
Что нужды мне в твоем уме?
Ты видишь, дело о письме
К Онегину». — «Ну, дело, дело.
Не гневайся, душа моя,
Ты знаешь, непонятна я…
Да что ж ты снова побледнела?» —
«Так, няня, право, ничего.
Пошли же внука своего...
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру
до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими
словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
Нельзя, однако же, сказать, чтобы природа героя нашего была так сурова и черства и чувства его были
до того притуплены, чтобы он не знал ни жалости, ни сострадания; он чувствовал и то и другое, он бы даже хотел помочь, но только, чтобы не заключалось это в значительной сумме, чтобы не трогать уже тех денег, которых положено было не трогать;
словом, отцовское наставление: береги и копи копейку — пошло впрок.
— Ах, боже мой! что ж я так сижу перед вами! вот хорошо! Ведь вы знаете, Анна Григорьевна, с чем я приехала к вам? — Тут дыхание гостьи сперлось,
слова, как ястребы, готовы были пуститься в погоню одно за другим, и только нужно было
до такой степени быть бесчеловечной, какова была искренняя приятельница, чтобы решиться остановить ее.
Потому что пора наконец дать отдых бедному добродетельному человеку, потому что праздно вращается на устах
слово «добродетельный человек»; потому что обратили в лошадь добродетельного человека, и нет писателя, который бы не ездил на нем, понукая и кнутом, и всем чем ни попало; потому что изморили добродетельного человека
до того, что теперь нет на нем и тени добродетели, а остались только ребра да кожа вместо тела; потому что лицемерно призывают добродетельного человека; потому что не уважают добродетельного человека.
У нас не то: у нас есть такие мудрецы, которые с помещиком, имеющим двести душ, будут говорить совсем иначе, нежели с тем, у которого их триста, а с тем, у которого их триста, будут говорить опять не так, как с тем, у которого их пятьсот, а с тем, у которого их пятьсот, опять не так, как с тем, у которого их восемьсот, —
словом, хоть восходи
до миллиона, всё найдутся оттенки.
Изредка доходили
до слуха его какие-то, казалось, женские восклицания: «Врешь, пьяница! я никогда не позволяла ему такого грубиянства!» — или: «Ты не дерись, невежа, а ступай в часть, там я тебе докажу!..»
Словом, те
слова, которые вдруг обдадут, как варом, какого-нибудь замечтавшегося двадцатилетнего юношу, когда, возвращаясь из театра, несет он в голове испанскую улицу, ночь, чудный женский образ с гитарой и кудрями.
Длинные перчатки были надеты не вплоть
до рукавов, но обдуманно оставляли обнаженными возбудительные части рук повыше локтя, которые у многих дышали завидною полнотою; у иных даже лопнули лайковые перчатки, побужденные надвинуться далее, —
словом, кажется, как будто на всем было написано: нет, это не губерния, это столица, это сам Париж!
А уж куды бывает метко все то, что вышло из глубины Руси, где нет ни немецких, ни чухонских, ни всяких иных племен, а всё сам-самородок, живой и бойкий русский ум, что не лезет за
словом в карман, не высиживает его, как наседка цыплят, а влепливает сразу, как пашпорт на вечную носку, и нечего прибавлять уже потом, какой у тебя нос или губы, — одной чертой обрисован ты с ног
до головы!
Обнаруживала ли ими болеющая душа скорбную тайну своей болезни, что не успел образоваться и окрепнуть начинавший в нем строиться высокий внутренний человек; что, не испытанный измлада в борьбе с неудачами, не достигнул он
до высокого состоянья возвышаться и крепнуть от преград и препятствий; что, растопившись, подобно разогретому металлу, богатый запас великих ощущений не принял последней закалки, и теперь, без упругости, бессильна его воля; что слишком для него рано умер необыкновенный наставник и нет теперь никого во всем свете, кто бы был в силах воздвигнуть и поднять шатаемые вечными колебаньями силы и лишенную упругости немощную волю, — кто бы крикнул живым, пробуждающим голосом, — крикнул душе пробуждающее
слово: вперед! — которого жаждет повсюду, на всех ступенях стоящий, всех сословий, званий и промыслов, русский человек?
К довершению этого, кричал кричмя дворовый ребятишка, получивший от матери затрещину; визжал борзой кобель, присев задом к земле, по поводу горячего кипятка, которым обкатил его, выглянувши из кухни, повар.
Словом, все голосило и верещало невыносимо. Барин все видел и слышал. И только тогда, когда это делалось
до такой степени несносно, что даже мешало барину ничем не заниматься, высылал он сказать, чтоб шумели потише.
Посмотрите, вот нас двое умных людей; мы знаем заранее, что обо всем можно спорить
до бесконечности, и потому не спорим; мы знаем почти все сокровенные мысли друг друга; одно
слово — для нас целая история; видим зерно каждого нашего чувства сквозь тройную оболочку.
— Вот ваше письмо, — начала она, положив его на стол. — Разве возможно то, что вы пишете? Вы намекаете на преступление, совершенное будто бы братом. Вы слишком ясно намекаете, вы не смеете теперь отговариваться. Знайте же, что я еще
до вас слышала об этой глупой сказке и не верю ей ни в одном
слове. Это гнусное и смешное подозрение. Я знаю историю и как и отчего она выдумалась. У вас не может быть никаких доказательств. Вы обещали доказать: говорите же! Но заранее знайте, что я вам не верю! Не верю!..
На тревожный же и робкий вопрос Пульхерии Александровны, насчет «будто бы некоторых подозрений в помешательстве», он отвечал с спокойною и откровенною усмешкой, что
слова его слишком преувеличены; что, конечно, в больном заметна какая-то неподвижная мысль, что-то обличающее мономанию, — так как он, Зосимов, особенно следит теперь за этим чрезвычайно интересным отделом медицины, — но ведь надо же вспомнить, что почти вплоть
до сегодня больной был в бреду, и… и, конечно, приезд родных его укрепит, рассеет и подействует спасительно, — «если только можно будет избегнуть новых особенных потрясений», прибавил он значительно.
Напротив, теперь если бы вдруг комната наполнилась не квартальными, а первейшими друзьями его, то и тогда, кажется, не нашлось бы для них у него ни одного человеческого
слова,
до того вдруг опустело его сердце.
Никодим Фомич говорил с жаром Илье Петровичу, и
до него долетели
слова...
Наконец, шушуканье, некоторые
слова в толпе, вероятно,
до нее долетели.
Ах, как я любила… Я
до обожания любила этот романс, Полечка!.. знаешь, твой отец… еще женихом певал… О, дни!.. Вот бы, вот бы нам спеть! Ну как же, как же… вот я и забыла… да напомните же, как же? — Она была в чрезвычайном волнении и усиливалась приподняться. Наконец, страшным, хриплым, надрывающимся голосом она начала, вскрикивая и задыхаясь на каждом
слове, с видом какого-то возраставшего испуга...
Последние
слова были сказаны уже в передней. Порфирий Петрович проводил их
до самой двери чрезвычайно любезно. Оба вышли мрачные и хмурые на улицу и несколько шагов не говорили ни
слова. Раскольников глубоко перевел дыхание…
Рассчитывая, что Авдотья Романовна, в сущности, ведь нищая (ах, извините, я не то хотел… но ведь не все ли равно, если выражается то же понятие?), одним
словом, живет трудами рук своих, что у ней на содержании и мать и вы (ах, черт, опять морщитесь…), я и решился предложить ей все мои деньги (тысяч
до тридцати я мог и тогда осуществить) с тем, чтоб она бежала со мной хоть сюда, в Петербург.
Я не осрамлю вас, увидишь; я еще докажу… теперь покамест
до свиданья, — поспешил он заключить, опять заметив какое-то странное выражение в глазах Дуни при последних
словах и обещаниях его.
Он стоял с обеими дамами, схватив их обеих за руки, уговаривая их и представляя им резоны с изумительною откровенностью и, вероятно, для большего убеждения, почти при каждом
слове своем, крепко-накрепко, как в тисках, сжимал им обеим руки
до боли и, казалось, пожирал глазами Авдотью Романовну, нисколько этим не стесняясь.
— Эх, батюшка!
Слова да
слова одни! Простить! Вот он пришел бы сегодня пьяный, как бы не раздавили-то, рубашка-то на нем одна, вся заношенная, да в лохмотьях, так он бы завалился дрыхнуть, а я бы
до рассвета в воде полоскалась, обноски бы его да детские мыла, да потом высушила бы за окном, да тут же, как рассветет, и штопать бы села, — вот моя и ночь!.. Так чего уж тут про прощение говорить! И то простила!
Ваш сын умышленно преувеличил значение
слов до нелепого, обвинив меня в злостных намерениях и, по моему взгляду, основываясь на вашей собственной корреспонденции.
И так-то вот всегда у этих шиллеровских прекрасных душ бывает:
до последнего момента рядят человека в павлиные перья,
до последнего момента на добро, а не на худо надеются; и хоть предчувствуют оборот медали, но ни за что себе заранее настоящего
слова не выговорят; коробит их от одного помышления; обеими руками от правды отмахиваются,
до тех самых пор, пока разукрашенный человек им собственноручно нос не налепит.
Извините меня, но я должен вам высказать, что слухи,
до вас дошедшие, или, лучше сказать,
до вас доведенные, не имеют и тени здравого основания, и я… подозреваю, кто… одним
словом… эта стрела… одним
словом, ваша мамаша…
Старуха взглянула было на заклад, но тотчас же уставилась глазами прямо в глаза незваному гостю. Она смотрела внимательно, злобно и недоверчиво. Прошло с минуту; ему показалось даже в ее глазах что-то вроде насмешки, как будто она уже обо всем догадалась. Он чувствовал, что теряется, что ему почти страшно,
до того страшно, что, кажется, смотри она так, не говори ни
слова еще с полминуты, то он бы убежал от нее.
Они перекидывались всегда короткими
словами и ни разу не заговорили о капитальном пункте, как будто между ними так само собою и условилось, чтобы молчать об этом
до времени.
Одним
словом, вы видите, что
до сих пор тут нет ничего особенно нового.
Раскольников молча взял немецкие листки статьи, взял три рубля и, не сказав ни
слова, вышел. Разумихин с удивлением поглядел ему вслед. Но, дойдя уже
до первой линии, Раскольников вдруг воротился, поднялся опять к Разумихину и, положив на стол и немецкие листы и три рубля, опять-таки ни
слова не говоря, пошел вон.
Одним
словом, у меня все равносильное право имеют, и — vive la guerre éternélle, [да здравствует вековечная война (фр.).] —
до Нового Иерусалима, разумеется!
Но он все-таки решился молчать и не промолвить
слова до времени.
Были в то время произнесены между ними такие
слова, произошли такие движения и жесты, обменялись они такими взглядами, сказано было кой-что таким голосом, доходило
до таких пределов, что уж после этого не Миколке (которого Порфирий наизусть с первого
слова и жеста угадал), не Миколке было поколебать самую основу его убеждений.
Она ужасно рада была, что, наконец, ушла; пошла потупясь, торопясь, чтобы поскорей как-нибудь уйти у них из виду, чтобы пройти как-нибудь поскорей эти двадцать шагов
до поворота направо в улицу и остаться, наконец, одной, и там, идя, спеша, ни на кого не глядя, ничего не замечая, думать, вспоминать, соображать каждое сказанное
слово, каждое обстоятельство.
Вам случалось не одному помногу пропадать на чужбине; видишь — и там люди! также божий человек, и разговоришься с ним, как с своим; а как дойдет
до того, чтобы поведать сердечное
слово, — видишь: нет, умные люди, да не те; такие же люди, да не те!
Ну,
словом, делая путём моим добро,
Не приключа нигде ни бед, ни горя,
Вода моя
до самого бы моря
Так докатилася чиста, как серебро».
Она глядела на него долго, как будто читала в складках на лбу, как в писаных строках, и сама вспоминала каждое его
слово, взгляд, мысленно пробегала всю историю своей любви, дошла
до темного вечера в саду и вдруг покраснела.
И они почти побежали по аллее
до конца сада, не говоря ни
слова, Обломов, оглядываясь беспокойно во все стороны, а она, совсем склонив голову вниз и закрывшись вуалью.
— Да, да, — в радостном трепете говорил он, — и ответом будет взгляд стыдливого согласия… Она не скажет ни
слова, она вспыхнет, улыбнется
до дна души, потом взгляд ее наполнится слезами…
Он в самом деле все глядел и не слыхал ее
слов и молча поверял, что в нем делается; дотронулся
до головы — там тоже что-то волнуется, несется с быстротой. Он не успевает ловить мыслей: точно стая птиц, порхнули они, а у сердца, в левом боку, как будто болит.
— Да что это, Илья Ильич, за наказание! Я христианин: что ж вы ядовитым-то браните? Далось: ядовитый! Мы при старом барине родились и выросли, он и щенком изволил бранить, и за уши драл, а этакого
слова не слыхивали, выдумок не было! Долго ли
до греха? Вот бумага, извольте.
Словом, сведения и деньги получены удовлетворительные, и Илья Ильич не встретил крайней надобности ехать сам и был с этой стороны успокоен
до будущего года.
Так он и не додумался
до причины; язык и губы мгновенно замерли на полуслове и остались, как были, полуоткрыты. Вместо
слова послышался еще вздох, и вслед за тем начало раздаваться ровное храпенье безмятежно спящего человека.
Обломов с упреком поглядел на него, покачал головой и вздохнул, а Захар равнодушно поглядел в окно и тоже вздохнул. Барин, кажется, думал: «Ну, брат, ты еще больше Обломов, нежели я сам», а Захар чуть ли не подумал: «Врешь! ты только мастер говорить мудреные да жалкие
слова, а
до пыли и
до паутины тебе и дела нет».
Нас учат философии, проходим мы логику, метафизику, ифику, богословию, но, по
словам Кутейкина в «Недоросле», дойдем
до конца философского учения и возвратимся вспять.
Письмо было от моего приятеля. Охотник
до всяких новостей, он обещал меня в отсутствии снабжать оными и сдержал
слово. Между тем к кибитке моей подделали новую ось, которая, по счастию, была в запасе. Едучи, я читал...
Давно ли то было, как Вольтер кричал против суеверия
до безголосицы; давно ли Фридрих неутолимой его был враг не токмо
словом своим и деяниями, но, что для него страшнее, державным своим примером.
Задолго
до Ломоносова находим в России красноречивых пастырей церкви, которые, возвещая
слово божие пастве своей, ее учили и сами
словом своим славилися.
Но если Ломоносов не достиг великости в испытаниях природы, он действия ее великолепные описал нам слогом чистым и внятным. И хотя мы не находим в творениях его,
до естественныя науки касающихся, изящного учителя естественности, найдем, однако же, учителя в
слове и всегда достойный пример на последование.