Неточные совпадения
— Воздвиженское, на барский
двор? к
графу? — повторил он. — Вот только изволок выедешь. Налево поверток. Прямо по пришпекту, так и воткнешься. Да вам кого? Самого?
С производством в чины и с приобретением силы при
дворе меняются буквы в имени: так, например,
граф Строганов остался до конца дней Сергеем Григорьевичем, но князь Голицын всегда назывался Сергий Михайлович.
Сначала это чтение было чрезвычайно беспорядочно: «Вечный Жид», «Три мушкетера», «Двадцать пять лет спустя», «Королева Марго», «
Граф Монте — Кристо», «Тайны мадридского
двора», «Рокамболь» и т. д.
Граф-братец, окончательно промотавший свое имение, для поправки состояния решился на геройский подвиг для того времени — женился на купеческой дочери, четыре года ежедневно упрекал ее происхождением, проиграл до копейки приданое, согнал ее со
двора, опился и умер.
В тот день, когда
граф пришел к такому выводу, он тотчас же сделал распоряжение возвратить в барский дом Таню, считавшуюся племянницей покойной Минкиной, сосланную им же сгоряча на скотный
двор. Девочке шел в то время четырнадцатый год. В том же письме Алексей Андреевич приказал взять из кладовой и повесить портрет Настасьи Федоровны на прежнее место.
На
дворе были «святки», до Крещения оставалось несколько дней. Праздником и отсутствием
графа, находившегося в Петербурге, объяснялось это веселье.
Граф Алексей Андреевич уже около трех месяцев не был в своей «столице», как остряки того времени называли Грузино.
К тому же он был человеком, скрывавшим от самых близких ему людей свои мысли и предположения и не допускавшим себя до откровенной с кем-либо беседы. Это происходило, быть может, и от гордости, так как он одному себе обязан был своим положением, но
граф не высказывал ее так, как другие. Пошлого чванства в нем не было. Он понимал, что пышность ему не к лицу, а потому вел жизнь домоседа и в будничной своей жизни не гнался за праздничными эффектами. Это был «военный схимник среди блестящих собраний
двора».
Нищие собирались обыкновенно во время отсутствия
графа по делам службы, но однажды он, вернувшись ранее обыкновенного, застал выходящими со
двора несколько десятков оборванцев.
Государь Александр Павлович жил в это время уже более месяца в Вильне со всем
двором и с
графом Алексеем Андреевичем Аракчеевым, делая смотры и маневры.
Вслед за тем Гоголь попотчевал
графа лакомством другого сорта: он продекламировал с свойственным ему искусством великорусскую песню, выражая голосом и мимикою патриархальную величавость русского характера, которою исполнена эта песня: «Пантелей государь ходит по
двору, Кузьмич гуляет по широкому» и т. д.
Вера Семеновна между тем незаметно вышла из залы, прошла через кухню в сени, где ожидала ее горничная, подкупленная
графом Сигизмундом Владиславовичем, которая накинула ей на голову платок, а на плечи тальму и проводила по
двору до ворот.
Честолюбивый фельдмаршал
граф Румянцев-Задунайский не любил Григория Александровича и постоянно завидовал его значению и влиянию при
дворе.
С одной стороны была изображена императрица, а с другой — надпись о том, что она соблаговолила посетить монетный
двор, в сопровождении
графа Фалькенштейна.
В сие время вельможа, удаленный от
двора и, подобно Бибикову, бывший в немилости,
граф Петр Иванович Панин, сам вызвался принять на себя подвиг, не довершенный его предшественником.
Пугачева привезли прямо на
двор к
графу Панину, который встретил его на крыльце, окруженный своим штабом.
— Меня
граф хочет прогнать! — сказала мне она с громким смехом, когда кавалькада выезжала со
двора, — стало быть, ей было известно ее положение, и она понимала его…
Как ни странно, конечно, теперь назначение в президенты двадцатидвухлетнего юноши, едва выпустившего из рук указку, за которую он поздно ухватился, однако это объясняется не только исключительным положением
графа Алексея Григорьевича при
дворе, но еще тем полным отсутствием людей образованных и способных, которые отличились, особенно в начале царствования Елизаветы Петровны.
Разумовский прибыл в Москву почти в одно время с
двором, который 14 декабря тронулся из Петербурга. Вместе с
двором приехал, разумеется, и
граф Алексей Григорьевич, все еще могущественный, хотя уже не всемогущий, и единственный фаворит.
Сего же числа отправилась при
дворе ее императорского величества свадьба камергера
графа Кирилла Григорьевича Разумовского с фрейлиною Нарышкиною.
Вскоре после ссылки Лестока
двор снова переехал в Москву. Там государыня обедала и ужинала у Разумовского, в Горенках, а 17 марта в селе Петровском было обеденное кушанье для тезоименитства его сиятельства
графа Алексея Григорьевича; кушала ее императорское величество и их высочества и первого и второго класса обоего пола персоны. Палили из пушек при питии здоровьев. Вслед за
двором приехал в Москву и
граф Кирилл Григорьевич.
Граф Кирилл Григорьевич, только что сошедший со школьной скамьи, с увлечением бросился в вихрь света. Имя его беспрестанно встречалось в камер-фурьерских журналах: то он дежурным, то форшнейдером; то он вместе с женою генерал-прокурора князя Трубецкого принимал участие в «кадрилье великой княгини», состоявшей в тридцати четырех персонах, которые обретались по билетам, в доминах, белых с золотою выкладкою. Кирилл Григорьевич ежедневно находился в обществе государыни, то при
дворе, то у брата своего.
Тетки Екатерины Ивановны при
дворе Петра Великого играли весьма важную роль и считались чем-то вроде принцесс крови. Из них Агриппина Львовна вышла за князя Александра Михайловича Черкасского, Александра за знаменитого Волынского, Мария за князя Федора Ивановича Голицына, а Анна за князя Алексея Юрьевича Трубецкого. По матери своей невеста
графа Разумовского происходила от Фомы Ивановича Нарышкина, дяди Кирилла Полуектовича.
Особенною роскошью отличались два приятеля Алексея Григорьевича Разумовского: великий канцлер Бестужев, у которого был погреб «столь великий, что сын его капитал составил, когда по смерти его был продан
графам Орловым», у которого и палатки, ставившиеся на его загородном
дворе, на Каменном острове, имели шелковые веревки. А второй — Степан Федорович Апраксин, «всегда имевший великий стол и гардероб, из многих сот разных богатых кафтанов состоявший».
В исходе мая, в Вознесение, оба
двора, «старый» и «молодой», с многочисленной свитой поехали в Гостилицы к
графу Разумовскому.
Возвратившиеся на стогны невской столицы гораздо ранее прибытия в нее княжны Полторацкой, князь Сергей Сергеевич Луговой и
граф Петр Игнатьевич застали Петербург запустелым.
Двор еще находился в Царском Селе.
— Я слушаю, мне даже очень интересно. Ведь это точно сказка. Польский
граф захватывает убийцу русской княгини и обнаруживает, что вместо оставшейся в живых княжны при
дворе русской императрицы фигурирует дворовая девушка, сообщница убийцы своей барыни и барышни… Так, кажется?..
— Разве совы так кричат?.. Я ведь безвыездно жил в Петербурге и встречал сов только при
дворе, в виде старых статс-дам… Те не кричат, а ворчат и злословят, — с улыбкой сказал
граф Свиридов.
Одному ему отпускалось рыбное кушанье, в то время, когда государыня и весь
двор держали строгий пост, а
граф Бестужев принужден был обратиться к патриарху Константинопольскому за разрешением не есть грибное.
Граф согласился, и Алексей Григорьевич, получивший при поступлении ко
двору Елизаветы Петровны прозвание Разумовского, стал считаться певчим цесаревны.
Таким образом, когда
двор посещал Малороссию,
граф Кирилл Григорьевич, достаточно подготовленный в Кенигсберге, с пестуном своим переехал в Берлин. Здесь младший Разумовский стал учиться под руководством знаменитого Леонарда Эйлера, старого знакомого Теплова по Петербургской академии, при которой Эйлер профессорствовал четырнадцать лет.
Напротив, на другой стороне Фонтанки, стоял на углу, где теперь кабинет Его Величества,
двор лесоторговца Д. Л. Лукьянова, купленный Елизаветою Петровною 6 августа 1741 года для постройки Аничковского дома для
графа Алексея Григорьевича Разумовского.
В конце 1746 года императрица Елизавета Петровна сосватала за
графа Кирилла Григорьевича Разумовского, несколько, как говорили тогда при
дворе, против его желания, свою внучатую сестру и фрейлину Екатерину Ивановну Нарышкину.
Зинаида Владимировна осталась при
дворе, то есть имела возможность каждый день видеть
графа Ивана Павловича и, наконец, очаровать его до такой степени, что он решится покинуть Генриетту Шевалье.
— Не могу и не хочу я успокаиваться… — начала снова она голосом, в котором слышно было крайнее раздражение, — чем я Оленина, урожденная Родзевич, хуже хоть той же Скавронской, которая играет при
дворе такую роль и выходит замуж за красавца —
графа Литта… Ты видел ее?..
— Провидение дало нам над вами власть… Люди недальновидные назвали бы это случаем… От нас зависит разоблачить ваше самозванство и погубить вас в глазах
двора и общества… Рядом с этой комнатой сидит старый патер, — воспитатель покойного
графа Свенторжецкого, готовый, по первому моему слову, принести покаяние и указать на свидетелей, знавших покойного
графа в лицо… Он не имел с вами ни малейшего сходства… Выбирайте между повиновением и позором.
Не прошло, однако, и трех недель, как государь приказал
графу отправиться в Вильно и без его позволения не выезжать оттуда. Новые царедворцы хорошо замечали, что Павел Петрович скучает. Приближенная ко
двору фрейлина Зинаида Владимировна Похвиснева не оправдала возлагавшихся на нее Иваном Павловичем Кутайсовым и его партией надежд.
Справедливо оценивая практичность советов опытной светской женщины, значительно облегчавших его первые шаги при совершенно незнакомом ему
дворе,
граф Литта, однако, далеко не считал эти деловые беседы с красавицей такими же приятными, какими были даже те часы созерцания хандрившей в Неаполе Скавронской, лежавшей обыкновенно в своем будуаре на канапе, покрытой собольей шубкой.
Граф Литта, главный виновник столь приятного для государя события, оттеснил всех прежних любимцев императора, за исключением
графа Ивана Павловича Кутайсова, и получил огромное значение при русском
дворе.
Придя на Миллионную, он шмыгнул на
двор дома, где помещалась кондитерская, и, зайдя на кухню, у одного из гарсонов спросил, тут ли
граф Свенторжецкий.
Этим постояльцем явился, по рекомендации одного из поляков, живших по соседству,
граф Свенторжецкий, встретивший соседа Белоярцевых совершенно случайно в кондитерской Гидля и разговорившийся о том, что, живя на постоялом
дворе в Ямской, он,
граф, испытывает неудобство.
— Желаю вам счастья,
граф!.. — продолжала, между тем, она как бы подавленным от волнения голосом. — Ваша будущая жена, говорят, писаная красавица, умна, добра… Берегите ее от злых людей,
граф… При
дворе их много… Не давайте вползать к вашему домашнему очагу… Повторяю, желаю вам полного, безраздельного счастья…
Около того же времени постигла опала и
графа Строганова, осторожнейшего из людей, когда-либо бывших при
дворе.
— Его величество не мешает веселиться другим, но сам на покой удаляется рано, да и балы будут, как слышно, оканчиваться ранее прежнего. Вот посмотрите, скоро наступит ряд празднеств при
дворе… Вы, конечно, будете их украшением? — обратился с последней фразой
граф к Зинаиде Владимировне.
Из Киева молодой Оленин был отправлен курьером в Париж, с подарками к министрам французского
двора: Монмареню, иностранных дел — перстень с прекрасным солитером; наследникам Верженя — полная коллекция российских золотых медалей;
графу Сегюру, сухопутных сил — соболий мех и фельдмаршалу де Кастри — перстень с солитером.
Близость к императору Павлу Петровичу
графа Джулио Литта, ставшего после брака с графиней Скавронской горячим сторонником аббата Гавриила Грубера, ни чуть не умалила значения последнего при
дворе.
Он действовал в данном случае с разрешения
графа Джулио Литта, который нашел удобным через своего секретаря доводить до сведения могущественного при
дворе русского императора иезуита обо всех беседах его с Павлом Петровичем, дабы донесения его в Ватикан согласовались с таковыми же со стороны Грубера.
Ее положение при
дворе спасало ее от грустных последствий такого подчинения —
граф не смел воспользоваться им, боясь светского скандала.
Этот заключенный был
граф Левенвольдт. Воображению молодого Суворова снова представилось все слышанное им: долговременная служба
графа Левенвольдта при
дворе, отменная к нему милость монаршая, великолепные палаты, где он, украшенный орденами, блистал одеждой и удивлял всех пышностью.
— На
дворе,
граф! — прошептала штаб-лекарша.
Я знал образ его жизни, я изучил его ранее. Я выждал, когда его лакей вышел из квартиры, посланный зачем-то
графом, вошел на крыльцо и позвонил. Мне открыл сам
граф, одетый в утреннем роскошном шлафроке. Я выхватил пистолет и в упор выстрелил ему в голову. Он упал, не вскрикнув, с разбитым черепом. По счастью, на
дворе никто не слышал выстрела. Я вышел и свободно ушел со
двора.