Неточные совпадения
Граф согласился, и Алексей Григорьевич, получивший при поступлении ко
двору Елизаветы Петровны прозвание Разумовского, стал считаться певчим цесаревны.
Одному ему отпускалось рыбное кушанье, в то время, когда государыня и весь
двор держали строгий пост, а
граф Бестужев принужден был обратиться к патриарху Константинопольскому за разрешением не есть грибное.
Таким образом, когда
двор посещал Малороссию,
граф Кирилл Григорьевич, достаточно подготовленный в Кенигсберге, с пестуном своим переехал в Берлин. Здесь младший Разумовский стал учиться под руководством знаменитого Леонарда Эйлера, старого знакомого Теплова по Петербургской академии, при которой Эйлер профессорствовал четырнадцать лет.
Особенною роскошью отличались два приятеля Алексея Григорьевича Разумовского: великий канцлер Бестужев, у которого был погреб «столь великий, что сын его капитал составил, когда по смерти его был продан
графам Орловым», у которого и палатки, ставившиеся на его загородном
дворе, на Каменном острове, имели шелковые веревки. А второй — Степан Федорович Апраксин, «всегда имевший великий стол и гардероб, из многих сот разных богатых кафтанов состоявший».
Граф Кирилл Григорьевич, только что сошедший со школьной скамьи, с увлечением бросился в вихрь света. Имя его беспрестанно встречалось в камер-фурьерских журналах: то он дежурным, то форшнейдером; то он вместе с женою генерал-прокурора князя Трубецкого принимал участие в «кадрилье великой княгини», состоявшей в тридцати четырех персонах, которые обретались по билетам, в доминах, белых с золотою выкладкою. Кирилл Григорьевич ежедневно находился в обществе государыни, то при
дворе, то у брата своего.
Как ни странно, конечно, теперь назначение в президенты двадцатидвухлетнего юноши, едва выпустившего из рук указку, за которую он поздно ухватился, однако это объясняется не только исключительным положением
графа Алексея Григорьевича при
дворе, но еще тем полным отсутствием людей образованных и способных, которые отличились, особенно в начале царствования Елизаветы Петровны.
В конце 1746 года императрица Елизавета Петровна сосватала за
графа Кирилла Григорьевича Разумовского, несколько, как говорили тогда при
дворе, против его желания, свою внучатую сестру и фрейлину Екатерину Ивановну Нарышкину.
Тетки Екатерины Ивановны при
дворе Петра Великого играли весьма важную роль и считались чем-то вроде принцесс крови. Из них Агриппина Львовна вышла за князя Александра Михайловича Черкасского, Александра за знаменитого Волынского, Мария за князя Федора Ивановича Голицына, а Анна за князя Алексея Юрьевича Трубецкого. По матери своей невеста
графа Разумовского происходила от Фомы Ивановича Нарышкина, дяди Кирилла Полуектовича.
Сего же числа отправилась при
дворе ее императорского величества свадьба камергера
графа Кирилла Григорьевича Разумовского с фрейлиною Нарышкиною.
Вскоре после ссылки Лестока
двор снова переехал в Москву. Там государыня обедала и ужинала у Разумовского, в Горенках, а 17 марта в селе Петровском было обеденное кушанье для тезоименитства его сиятельства
графа Алексея Григорьевича; кушала ее императорское величество и их высочества и первого и второго класса обоего пола персоны. Палили из пушек при питии здоровьев. Вслед за
двором приехал в Москву и
граф Кирилл Григорьевич.
Разумовский прибыл в Москву почти в одно время с
двором, который 14 декабря тронулся из Петербурга. Вместе с
двором приехал, разумеется, и
граф Алексей Григорьевич, все еще могущественный, хотя уже не всемогущий, и единственный фаворит.
— Разве совы так кричат?.. Я ведь безвыездно жил в Петербурге и встречал сов только при
дворе, в виде старых статс-дам… Те не кричат, а ворчат и злословят, — с улыбкой сказал
граф Свиридов.
Напротив, на другой стороне Фонтанки, стоял на углу, где теперь кабинет Его Величества,
двор лесоторговца Д. Л. Лукьянова, купленный Елизаветою Петровною 6 августа 1741 года для постройки Аничковского дома для
графа Алексея Григорьевича Разумовского.
Возвратившиеся на стогны невской столицы гораздо ранее прибытия в нее княжны Полторацкой, князь Сергей Сергеевич Луговой и
граф Петр Игнатьевич застали Петербург запустелым.
Двор еще находился в Царском Селе.
В исходе мая, в Вознесение, оба
двора, «старый» и «молодой», с многочисленной свитой поехали в Гостилицы к
графу Разумовскому.
— Я слушаю, мне даже очень интересно. Ведь это точно сказка. Польский
граф захватывает убийцу русской княгини и обнаруживает, что вместо оставшейся в живых княжны при
дворе русской императрицы фигурирует дворовая девушка, сообщница убийцы своей барыни и барышни… Так, кажется?..
Не забыт был и любезный сердцу графа Григория Григорьевича простой или, как тогда называли, «подлый» народ. На
дворе графа были устроены громадные навесы и под ними столы со скамейками, куда народ пускался поочередно, сохраняя образцовый порядок, что было одним из первых условий дарового, сытного угощения, иначе нарушителя ожидало другого рода угощение — тоже даровое и тоже сытное, но только на графской конюшне и не из рук повара, а от руки кучера.
Полицеймейстер, которого остановила толпа, и адъютант, который пришел доложить, что лошади готовы, вместе вошли к графу. Оба были бледны, и полицеймейстер, передав об исполнении своего поручения, сообщил, что на
дворе графа стояла огромная толпа народа, желавшего его видеть.
Неточные совпадения
— Воздвиженское, на барский
двор? к
графу? — повторил он. — Вот только изволок выедешь. Налево поверток. Прямо по пришпекту, так и воткнешься. Да вам кого? Самого?
С производством в чины и с приобретением силы при
дворе меняются буквы в имени: так, например,
граф Строганов остался до конца дней Сергеем Григорьевичем, но князь Голицын всегда назывался Сергий Михайлович.
Сначала это чтение было чрезвычайно беспорядочно: «Вечный Жид», «Три мушкетера», «Двадцать пять лет спустя», «Королева Марго», «
Граф Монте — Кристо», «Тайны мадридского
двора», «Рокамболь» и т. д.
Вслед за тем Гоголь попотчевал
графа лакомством другого сорта: он продекламировал с свойственным ему искусством великорусскую песню, выражая голосом и мимикою патриархальную величавость русского характера, которою исполнена эта песня: «Пантелей государь ходит по
двору, Кузьмич гуляет по широкому» и т. д.
В сие время вельможа, удаленный от
двора и, подобно Бибикову, бывший в немилости,
граф Петр Иванович Панин, сам вызвался принять на себя подвиг, не довершенный его предшественником.