Неточные совпадения
— Это одна моя очень хорошая знакомая, — отвечал Янсутский
с некоторой лукавой усмешкой. — Нельзя,
знаете, я человек неженатый. Она, впрочем, из очень хорошей здешней фамилии, и больше это можно назвать,
что par amour! [по любви! (франц.).]. Честь имею кланяться! — И затем, сев в свой экипаж и приложив руку к фуражке, он крикнул: — В Яхт-клуб!
— Не знаю-с, есть ли в ней цивилизующая сила; но
знаю,
что мне ваша торговля сделалась противна до омерзения. Все стало продажное: любовь, дружба, честь, слава! И вот
что меня, по преимуществу, привязывает к этой госпоже, — говорил Бегушев, указывая снова на портрет Домны Осиповны, —
что она обеспеченная женщина, и поэтому ни я у ней и ни она у меня не находимся на содержании.
— О нет-с! Напротив, напротив! — воскликнул Янсутский. — Потому
что, как говорят газеты, — справедливо ли это, я не
знаю, — но сделано уже применение этой теории… Прямо собирают солнечные лучи в резервуар и ими пользуются.
— Ну, положим,
что и побольше, — возразил Янсутский. — Я-с эти дела
знаю очень хорошо: я был и производителем работ, и начальником дистанции, и подрядчиком, и директором, — в настоящее время нескольких компаний, — и вот, кладя руку на сердце, должен сказать,
что точно: вначале эти дела были превосходные, но теперь этой конкуренцией они испорчены до последней степени.
— О боже мой, сколько лет! — воскликнул Янсутский. — Я начал
знать ее
с первых дней ее замужества и могу сказать,
что это примерная женщина в наше время… идеал, если можно так выразиться…
Мы
знаем,
что она перед тем только покончила
с мужем все дела свои.
— Вы, смотрите, недолго же здесь оставайтесь, а то вы, пожалуй, бог вас
знает,
чего не наделаете
с этими вашими дамами, — говорила она Янсутскому, когда он провожал ее в передней.
Что касается до предложения некоторых друзей его идти по выборам и сделать из себя представителя земских сил, Бегушев только ядовито улыбался и отвечал: «Стар я-с и мало
знаю мою страну!» В сущности же он твердо был убежден,
что и сделать тут ничего нельзя, потому
что на ложку дела всегда бывает целая бочка болтовни и хвастовства!
Домна Осиповка вспыхнула при этом. Бегушев не подозревал, какое глубокое оскорбление нанес он ей этими словами: Домна Осиповна, как мы
знаем, постоянно спорила и почти пикировалась
с Меровой касательно туалета и, считая ее дурочкой, твердо была уверена,
что та решительно не умеет одеваться, а тут вдруг
что же она слышала, какое мнение от любимого ею человека?
Домна Осиповна почти обмерла, услышав имя своего адвоката.
С тех пор как он, бог
знает за
что, стянул
с нее двадцать тысяч, она стала его ненавидеть и почти бояться.
— «Почтеннейший Григорий Мартынович! Случилась черт
знает какая оказия: третьего дня я получил от деда из Сибири письмо ругательное, как только можно себе вообразить, и все за то,
что я разошелся
с женой; если, пишет, я не сойдусь
с ней, так он лишит меня наследства, а это штука, как сам ты
знаешь, стоит миллионов пять серебром. Съезди, бога ради, к Домне Осиповне и упроси ее, чтобы она позволила приехать к ней жить, и жить только для виду. Пусть старый хрыч думает,
что мы делаем по его».
— Я
знала,
что вам это приятно будет!.. — подхватила
с ударением Домна Осиповна.
Мерова по опыту
знала,
что если бы ее Петр Евстигнеевич увидел,
что она вдали от прочего общества сидит вдвоем
с мужчиной, так не поблагодарил бы ее; разрешая себе всевозможные шалости, он не позволял ей малейшего кокетства
с кем бы то ни было.
Бегушев много бы мог возразить Домне Осиповне — начиная
с того,
что приятеля своего Тюменева он издавна
знал за весьма непостоянного человека в отношении женщин, а потому жалел в этом случае дурочку Мерову, предчувствуя,
что вряд ли ей приведется надолго успокоиться; кроме того, самое мнение Домны Осиповны, касательно успокоения Меровой подобным способом, коробило Бегушева.
Раз как-то в разговоре он проговорился Домне Осиповне,
что на днях ему прислали десять тысяч выкупной ссуды и
что он не
знает даже,
что ему делать
с этими деньгами.
Дело в том,
что Олухову его Глаша своей выпивкой, от которой она и дурнела
с каждым днем, все более и более делалась противна, а вместе
с тем, видя,
что Домна Осиповна к нему добра, ласкова, и при этом
узнав от людей,
что она находится
с Бегушевым вовсе не в идеальных отношениях, он начал завидовать тому и мало-помалу снова влюбляться в свою жену.
Покорность мужа не очень успокоила Домну Осиповну. Она
знала, какие экспромты от него бывают, по прежней своей жизни
с ним.
Что касается Бегушева, так она и подумать об нем боялась,
зная наперед,
что с ним бороться ей гораздо будет труднее,
чем с мужем… Словом, она находила себя очень похожей на слабый челн, на который со всех сторон напирают волны и которому единственное спасение — скользить как-нибудь посреди этого и не падать духом.
— А такие, — продолжал Грохов, —
что будто бы найдены в банковском портфеле господина Хмурина векселя
с фальшивыми подписями от людей уже умерших, и фальшивыми, заметьте, по мнению только экспертизы, а какова наша экспертиза, это
знает все русское общество!..
В ресторанчике Адольфа Пеле, должно быть, очень хорошо
знали генерала и бесконечно его уважали, потому
что сейчас же отвели ему маленькое, но особое отделение. Усевшись там
с Бегушевым, он произнес,
с удовольствием потирая руки...
—
Чего лучше было наших отношений
с вашим другом Ефимом Федоровичем Тюменевым, — объяснил генерал, разводя своими небольшими руками. — Он каждую неделю у нас обедал… Жена моя, вы
знаете, была в постоянном восторге от него и говорила,
что это лучший человек, какого она когда-либо
знала, — а теперь мы не кланяемся!
— Да!..
С письмом, где Ефим Федорович просит меня определить графа Хвостикова на одно вакантное место. Я давным-давно
знаю графа лично… всегда разумел его за остроумного бонмотиста и человека очень приятного в обществе; но тут вышел такой случай,
что лет пятнадцать тому назад он уже служил у меня и занимал именно это место, которого теперь искал, и я вынужденным был… хоть никогда не слыл за жестокого и бессердечного начальника… был принужден заставить графа выйти в отставку.
— Ну-с, а я вам на это скажу,
что Ефим Федорович влюблен в эту дамочку до безумия, до сумасшествия!.. До дурачества… Это в Петербурге все
знают и все говорят!
Бегушев согласился, но вместе
с тем заподозрил,
что не одно желание
узнать поскорее об участи отца заставляло Мерову придумать эту прогулку и
что в этом скорее таилась надежда встретиться
с молодым человеком, ушедшим именно по этой дороге.
— Обвиняют меня в ужасной вещи, в гадкой… Вы
знаете, я занимался у Хмурина делами — главным образом в том смысле,
что в трудных случаях, когда его собственной башки не хватало, помогал ему советами. Раз он мне поручил продать на бирже несколько векселей
с его бланковыми надписями, которые потом оказались фальшивыми; спрашивается, мог я
знать,
что они фальшивые?
— Это такие, я тебе скажу, мошенники, — говорил он, ходя
с азартом по комнате, в то время как Бегушев полулежал на диване и
с любопытством слушал его, — такие,
что… особенно Янсутский. (На последнего граф очень злился за дочь.) Все
знают,
что он вместе обделывал разные штуки
с Хмуриным, а выходит чист, как новорожденный младенец… Следователь, надобно отдать ему честь, умел читать душу у всех нас; но Янсутский и тому отводил глаза: на все у него нашлось или расписочка от Хмурина, или приказ Хмурина!
В настоящий момент, когда разговор коснулся государства, генерал более всего боялся, чтобы речь как-нибудь не зашла о Петре Великом, — пункт, на котором Татьяна Васильевна была почти помешана и обыкновенно во всеуслышание объявляла,
что она
с детских лет все,
что писалось о Петре Великом, обыкновенно закалывала булавкою и не читала! «Поэтому вы не
знаете деяний Петра?» — осмеливались ей замечать некоторые.
— Пожалуй!.. — согласился Бегушев, бывший, как мы видели, в этот вечер в давно уже небывалом у него веселом настроении и даже не на шутку подумавший,
что было бы очень забавно прокатиться по Европе
с смешной кузиной и поближе посмотреть спиритов. Он этого нового шарлатанства человечества не
знал еще в подробностях.
— Я его
знала хорошо, но доброты в нем не замечала, — возразила
с усмешкою Домна Осиповна и потом, как бы совершенно случайно, присовокупила: — Мне, не помню, кто-то рассказывал,
что последнее время он поседел и постарел!
— Для
чего вы так поспешили? Я не
знал,
что вы такие
с ней друзья! — заметил Бегушев, немного вспыхнувший от слов графа.
Желание
узнать,
что есть ли хоть сотая доля правды в том,
что наболтал ему Хвостиков, которому он мало верил,
узнать, по крайней мере пообстоятельнее, как Домна Осиповна живет, где бывает,
с кем видается, — овладевало Бегушевым все более и более.
О том,
что как и из-за
чего она рассталась
с Бегушевым, он
знал до мельчайших подробностей по рассказам самой Домны Осиповны, сделавшейся
с ним после разлуки
с Бегушевым очень дружною.
— Непременно зайду!.. Я сам это думал! — подхватил граф, хотя вовсе не думал этого делать, — на том основании,
что он еще прежде неоднократно забегал к Домне Осиповне, заводил
с ней разговор о Бегушеве, но она ни звука не произносила при этом: тяжело ли ей было говорить о нем или просто скучно, — граф не
знал, как решить!
Аделаида Ивановна давно интересовалась
узнать об отношениях ее брата к m-me Олуховой, и когда ее Маремьяша, успевшая выведать у людей Бегушева все и про все, сказала ей,
что Александр Иванович рассорился
с этой дамой, Аделаиде Ивановне было это чрезвычайно неприятно: она очень не любила, когда люди ссорились!
— Это
что еще за новые правила выдумали!.. — возразил Янсутский и засмеялся. — Полноте, пожалуйста, — продолжал он, — мы
с вами давно
знаем друг друга; если я люблю деньги, так и вы не меньше моего их любите!.. Мы ровня
с вами!..
Читатель, конечно, заметил,
что Янсутский в настоящем свидании
с генералом был в отношении того гораздо почтительнее,
чем в Париже: он по опыту
знал,
что господа, подобные Трахову, только за границей умаляют себя, а как вернутся в Россию, так сейчас же облекаются в свою павлинью важность.
— Все,
что случалось
с молодыми женщинами, генерал всегда ужасно интересовался
узнавать до самых мельчайших подробностей.
Генерал усмехнулся: хоть все, говоримое Долговым, было совершенно то же самое,
что говорила и Татьяна Васильевна, —
чего генерал, как мы
знаем, переносить равнодушно не мог, — тем не менее Долгов ему понравился; он показался генералу поэтом, человеком
с поэтической душой.
— Для
чего ж я ему стану говорить! — произнес генерал, уже слегка позевнув от беседы
с кузиной, и затем, распрощавшись
с ней, возвратился к Бегушеву. Там он нашел бутылку шампанского и вазу
с грушами дюшес: Бегушев
знал,
чем угощать кузена!
— Я уж, сударь, не
знаю,
что мне
с ней и делать, — продолжала она, — хоть в полицию объявлять: живет третий месяц, денег мне не платит… Умрет — на
что мне ее хоронить… Пусть ее берут, куда хотят!..
— Вы
знаете, за
что!.. — отвечал ему
с ударением Хвостиков.
— А вы смеете играть
с пьяным?.. Смеете? Вы
знаете,
что вас в Титовку за это посадят! — сказал Янсутский и хотел было уйти.
— Люблю
с тех пор, как увидела вас в первый раз в театре; но вы тогда любили Домну Осиповну, а я и не
знаю хорошенько,
что все это время делала… Не сердитесь на меня, душенька, за мое признание… Мне недолго осталось жить на свете.
Готовая расплакаться при этом воспоминании, Домна Осиповна
с замирающим сердцем от страха,
что не примут ее, послала своего ливрейного лакея
узнать: может ли она видеть Елизавету Николаевну Мерову.
— Не знаю-с, я никогда не упражнялся в этом и скорей бы бросил свое состояние,
чем бы стал прятать его.
— Домна Осиповна, — начала она докладывать Бегушеву, — не
знаю, правда ли это или нет, — изволили в рассудке тронуться; все рвут, мечут
с себя… супруг их, доктор, сказывала прислуга, бился-бился
с нею и созвал докторов, губернатора, полицеймейстеров, и ее почесть
что силой увезли в сумасшедший дом.
Генерал хотел было сказать жене,
что теперь нужны военные люди, а не статские; но
зная,
что Татьяну Васильевну не урезонишь, ничего не сказал ей и, не спав три ночи сряду,
чего с ним никогда не случалось, придумал, наконец, возобновить для графа упраздненное было прежнее место его; а Долгову, как человеку народа, вероятно, хорошо знающему сельское хозяйство, — логически соображал генерал, — поручить управлять их огромным имением в Симбирской губернии, Татьяна Васильевна нашла этот план недурным и написала своим просителям,
что им будут места.