Неточные совпадения
— Надеюсь, что вы позволите мне
быть у вас, —
продолжал Янсутский, слегка кланяясь, — у меня тоже здесь свой дом, который и вы, может
быть, знаете: на Тверской, против церкви; хатка этакая небольшая — на три улицы выходит… Сам я, впрочем, не живу в нем, так как бываю в Москве на время только…
— Я вот часто думаю, —
продолжала она, — что неужели же я должна
была после такой ужасной семейной жизни умереть для всего и не позволить себе полюбить другого…
— Нет того, знаешь, —
продолжал Тюменев несколько сладким голосом, — нет этого доброго, кроткого и почти ангельского выражения, которого, например, так много
было у твоей покойной Наталии Сергеевны.
— Да, —
продолжал Бегушев, все более и более разгорячаясь, — я эту песню начал
петь после Лондонской еще выставки, когда все чудеса искусств и изобретений свезли и стали их показывать за шиллинг… Я тут же сказал: «Умерли и поэзия, и мысль, и искусство»… Ищите всего этого теперь на кладбищах, а живые люди
будут только торговать тем, что наследовали от предков.
— Почему пигмеи, и когда, по-твоему,
были великаны? —
продолжал Тюменев. — Люди, я полагаю, всегда
были одинаковы; если действительно в настоящее время существует несколько усиленное развитие торговли, так это еще хорошо: торговля всегда способствовала цивилизации.
— Без лести можно сказать, —
продолжал тот с чувством, — не этакого бы человека любви
была достойна эта женщина… Когда я ей сказал, что, может
быть,
будете и вы, она говорит: «Ах, я очень рада! Скажите Александру Ивановичу, чтобы он непременно приехал».
— Вы
были в Петербурге? —
продолжала Домна Осиповна.
— Страшно простудился… ужасно!.. — говорил Грохов и затем едва собрался с силами, чтобы
продолжать рассказ: — Супруг ваш опять
было на дыбы, но она прикрикнула на него: «Неужели, говорит, вам деньги дороже меня, но я минуты с вами не останусь жить, если жена ваша вернется к вам»… О господи, совсем здоровье расклеилось…
— Где ж на воздухе, —
продолжал кротким голосом граф, — разве «Credit mobilier» [Credit mobilier (точнее Societe generale du credit mobilier) — крупный французский акционерный банк (1852–1871), широко занимавшийся рискованными спекулятивными аферами; руководители его
были связаны с императором Наполеоном III.] — не то же самое?
— Так надо сказать-с, —
продолжал он, явно разгорячившись, — тут кругом всего этого стена каменная построена: кто попал за нее и узнал тамошние порядки — ну и сиди, благоденствуй; сору только из избы не выноси да гляди на все сквозь пальцы; а уж свежего человека не пустят туда. Вот теперь про себя мне сказать: уроженец я какой бы то ни
было там губернии; у меня нет ни роду, ни племени; человек я богатый, хотел бы, может, для своей родины невесть сколько добра сделать, но мне не позволят того!
Тюменев сейчас же подал руку m-me Меровой; его уже предуведомил Бегушев, в каких она находится отношениях с Янсутским, и, может
быть, вследствие того на нее Тюменев довольно смело и весьма нежно взглядывал; но она, напротив, больше
продолжала вскидывать весьма коротенькие взгляды на Бегушева. Граф Хвостиков хотел
было вести Домну Осиповну, но она отстранила его и отнеслась к Хмурину.
— Merci! Я за это
пью здоровье ваше! —
продолжала Домна Осиповна и, чокнувшись с Хмуриным,
выпила все до дна.
— Я, знаете… вот и она вам скажет… —
продолжал Янсутский, указывая на Мерову, — черт знает, сколько бы там ни
было дела, но люблю повеселиться; между всеми нами, то
есть людьми одного дела, кто этакой хорошенький обедец затеет и даст?.. — Я! Кто любим и владеет хорошенькой женщиной?.. — Я! По-моему, скупость
есть величайшая глупость! Жизнь дана человеку, чтобы он пользовался ею, а не деньги наживал.
— И не советую вам, —
продолжал тот, — потому что пообедать — я пообедаю, но
буду еще строже после того.
«Что ж в итоге потом
будет? —
продолжала она быстро соображать.
— И что же, —
продолжала Домна Осиповна, лицо ее снова при этом покрылось сильным румянцем, — госпожа эта тоже
будет жить вместе с ним в моем доме?
— Да, ну прекрасно, —
продолжала Домна Осиповна, окончательно овладевшая собой. — Я вот, подумать страшно, на какую ужасную жизнь себя обреку… может
быть, всем здоровьем моим пожертвую тут; а муж, получив наследство, вдруг раскапризничается, опять предложит мне жить отдельно, не вознаградив меня ничем.
— Главное, — снова
продолжала она, — что я мужу всем обязана: он взял меня из грязи, из ничтожества; все, что я имею теперь, он сделал; чувство благодарности, которое даже животные имеют, заставляет меня не лишать его пяти миллионов наследства, тем более, что у него своего теперь ничего нет, кроме как на руках женщина, которую он любит…
Будь я мужчина, я бы возненавидела такую женщину, которая бы на моем месте так жестоко отнеслась к человеку, когда-то близкому к ней.
— Ну, а мяса вы
едите, и по скольку? —
продолжал его допрашивать Бегушев.
— О нет, не верю, —
продолжала Домна Осиповна в том же шутливом тоне; а потом, когда она ехала от Бегушева в его карете домой, то опять довольно странная мысль промелькнула в ее голове: «Что, неужели же Бегушев, если он
будет делать духовную, то обойдет ее и не завещает ей хоть этой, например, кареты с лошадьми!» Но мысль эту Домна Осиповна постаралась отогнать от себя.
— Решительно ничего. На практике устал! — поспешил он ей ответить и потом, как бы не утерпев, вслед же за тем
продолжал: — Москва — это удивительная сплетница: поутру я навещал одного моего больного биржевика, который с ужасом мне рассказал, что на бирже распространилась паника, может
быть, совершенно ложная, а он между тем на волос от удара… Вот и лечи этих биржевиков!..
— Напротив, он никогда иным не
был, —
продолжал Тюменев. — Мне самому весьма часто приходилось обсуждать в совете самые нелепые, кривые и назойливые его ходатайства.
— А эта женская головка, —
продолжал, не унывая, Тюменев и показывая на другую картину, — сколько в ней неги, грации… Как, вероятно,
был счастлив тот, кто имел право целовать эту головку.
— Знаете что, — начал Тюменев, окончательно развернувшийся, — в молодости я ужасно
был влюблен в одну женщину!.. (Никогда он во всю жизнь свою не
был очень влюблен.) Эта женщина, —
продолжал он, делая сладкие глазки и устремляя их на Мерову, — как две капли воды походила на вас.
— Об этом в газетах
есть!.. — сказал Перехватов. — Хоть бы что-нибудь с этими господами делали!.. —
продолжал он с несвойственным ему озлоблением. — Нельзя же им позволять грабить людей, честно добывающих себе копейку и сберегших ее.
— Эта история
была вовсе не так! —
продолжал горячиться доктор.
— А вышло, cher cousin [дорогой кузен (франц.).], нехорошо!.. —
продолжал генерал грустным голосом. — Ефим Федорович страшно на меня обиделся и, встретясь вскоре после того со мной в Английском клубе, он повернулся ко мне спиной и даже ушел из той комнаты, где я сел обедать; а потом, как водится, это стало отражаться и на самой службе: теперь, какое бы то ни
было представление от моего ведомства, — Ефим Федорович всегда против и своей неумолимой логикой разбивает все в пух…
— Тут, главное, то досадно, —
продолжал Тюменев, — что у этого кухонного генерала половина чиновников хуже графа, а он еще ломается, благородничает!.. Впрочем,
будем говорить о чем-нибудь более приятном… Скажи, madame Мерову ты хорошо знаешь? — заключил он.
— Какой у него может
быть серьезный проступок! — воскликнула m-me Мерова,
продолжая рыдать. — Вероятно, взял чьи-нибудь чужие деньги и прожил их… Это все я, гадкая, скверная, виновата… Я мало ему помогала последнее время. В Москве он мне сам говорил, что по нескольку дней ему
есть было нечего! Я сейчас поеду к нему в Петербург!
— Вот за это merci, grand merci! [спасибо, большое спасибо! (франц.).] — произнесла старушка. — Но это еще не все, —
продолжала она и при этом уж засмеялась добродушнейшим смехом, — со мной также и мои болонки… их целый десяток… прехорошенькие все!.. Я боюсь, что они тебя
будут беспокоить!
— Если ты так добр, —
продолжала она далее, — что приглашаешь меня жить у тебя, то я
буду с тобой совершенно откровенна: я приехала сюда, чтобы попугать некоторых господ и госпож!
— Ну и потом… —
продолжал Бегушев, совершенно потупляясь, — не зайдете ли вы к вашему другу, Домне Осиповне, и не узнаете ли:
будет она в собрании?..
Ему ужасно
было досадно, что художник, стоя перед ним, совершенно закрывал ему своею косматою головой Домну Осиповну; но тот, разумеется, этого не понимал и
продолжал ласково смотреть на Бегушева.
— Что ж, вам угодно
будет заплатить ей деньги? —
продолжал Бегушев.
— Вообще, mon cher, — снова
продолжал граф, — я бы советовал тебе съездить к новой вдовице, — по словам священного писания: «В горе бе, и посетисте мене!» [В горе бе, и посетисте мене! (
Был в горе, и вы посетили меня.) — Здесь искажен евангельский текст: «
Был болен, и вы посетили меня» (Евангелие от Матфея, глава 25).]
— Рассказать очень просто, —
продолжал Долгов. — Служил я усердно, честно; но вдруг устроилась против меня целая интрига и комплот! (Неумелость свою Долгов имел привычку объяснять всегда какими-то тайными махинациями, против него устраиваемыми.)
Был у меня письмоводитель, очень умный, дельный, которого я любил, холил; но они сумели его вооружить против меня.
За этим стаканом доктор
выпил третий, четвертый,
продолжая пожирать сухари, бисквиты, а также и стоящие на столе фрукты: он
был большой чаепиец и сладкоежка!
Хозяйке тоже
было не совсем ловко, и она уже снова закурила пахитосу. Доктор
продолжал выделывать из сухарей зигзаги.
— Скупая, жадная, —
продолжал Янсутский, — а главное, — неблагодарная, лукавая, и туда же фуфырится еще… Напакостить ей
было бы для меня величайшим наслаждением.
— У меня сейчас
был один барин, —
продолжал Грохов после недолгой остановки, — и говорил, что старик Олухов на волоске держался от банкротства.
— Скажите, —
продолжал тот вполголоса, когда им и Янсутским еще
было выпито по стакану вина, — эта Олухова овдовела и вышла снова замуж за какого-то доктора?..
— Может
быть, Бегушев говорит это про меня? —
продолжала Домна Осиповна.
— Прощайте, мне сейчас мушку
будут ставить! —
продолжала Мерова заметно ослабнувшим голосом и вместе с тем улыбаясь.
— Я бы приехала навестить ее, но господин Бегушев, может
быть, не велит меня принять, —
продолжала Домна Осиповна.
— Главное, —
продолжал тот невеселым голосом, — что в воскресенье у нас
будет une petite soiree litteraire [маленький литературный вечер… (франц.).]…
будут читать драму жены… Я профан в этом деле, хоть и очень люблю театр…
Критик, подумав, что Бегушев, в самом деле, может
быть черт знает какой храбрец и нахал, счел за лучшее не
продолжать опора и в утешение себя вылил стакан вина.
— Бегушев! —
продолжала Домна Осиповна. — Я приехала вас просить о том же, о чем просила вас, может
быть, и Мерова: спасите меня от голодной смерти!
— Нет, Бегушев, нет! — воскликнула Домна Осиповна. — Вам ко мне ездить нельзя!.. Нас с вами разделяет столько врагов… но постойте, где же они и какие?.. Муж, который мне изменил и бросил меня!.. Состояние мое, которого у меня нет!.. Я сказала это вздор, что нет, —
продолжала она, — состояние
есть, и большое!.. Его только надо «припрятать». Научите, куда я могу уехать за границу, чтобы туда увезти мое состояние, — можно это?
— Наталья Сергеевна на что уж
была добрая, —
продолжал он с искаженным от злости лицом, — и та мне приказывала, чтобы я не пускал всех этих шляющих, болтающих: «Моли бога об нас!..» Христарадник народ, как и у нас вон!.. — заключил Прокофий и при этом почти прямо указал глазами на Дормидоныча.