Неточные совпадения
—
Я, как человек доверчивый, всегда
считал Фотия и графиню друзьями своими, а они, кажется, не
считали меня своим другом.
— Нет,
я не
считаю Евгения своим приятелем! — отрекся Егор Егорыч. —
Я Евгения уважаю: он умен, бесспорно, что учен; но он рассудочный историк!.. Он в каждом событии ни назад заглядывать, ни вперед предугадывать не любит, а дай ему все, чтобы пальцем в документиках можно было осязать…
Я об этом с ним многократно спорил.
—
Я ничего против этого не говорю и всегда
считал за благо для народов миропомазанную власть, тем более ныне, когда вся Европа и здесь все мятутся и чают скорого пришествия антихриста!.. Что это такое и откуда? Как по-вашему?.. — вопросил Егор Егорыч со строгостью.
Когда это объяснение было прочитано в заседании,
я, как председатель и как человек, весьма близко стоявший к Иосифу Алексеичу и к Федору Петровичу,
счел себя обязанным заявить, что от Иосифа Алексеича не могло последовать разрешения, так как он, удручаемый тяжкой болезнью, года за четыре перед тем передал все дела по ложе Федору Петровичу, от которого Василий Дмитриевич, вероятно, скрыл свои занятия в другой ложе, потому что, как вы сами знаете, у нас строго воспрещалось быть гроссмейстером в отдаленных ложах.
— Не то что башмак,
я не так выразился, — объяснил доктор. —
Я хотел сказать, что вы могли остаться для нее добрым благотворителем, каким вы и были. Людмилы
я совершенно не знал, но из того, что она не ответила на ваше чувство,
я ее невысоко понимаю; Сусанна же ответит вам на толчок ваш в ее сердце, и скажу даже, —
я тоже, как и вы,
считаю невозможным скрывать перед вами, — скажу, что она пламенно желает быть женой вашей и масонкой, — это
мне, не дальше как на днях, сказала gnadige Frau.
—
Я, Егор Егорыч, — начала gnadige Frau с торжественностью, — никогда не
считала счастием равенство лет, а всегда его находила в согласии чувств и мнений с мужем, и с обоими мужьями у
меня они были согласны, точно так же, как и взгляды Сусанны Николаевны согласны с вашими.
— Поняла… — сказала было сначала Сусанна протяжно, но потом уже скоро и голосом, явно трепещущим от радости, присовокупила: —
Я, конечно,
сочту за счастие быть женой Егора Егорыча и всю мою жизнь посвятить ему, но как мамаша, —
я не знаю, — даст ли она согласие; она уже останется совершенно одна, если
я выйду замуж.
— Неужели же, Аггей Никитич, вы до сих пор не
считаете меня вашим лучшим другом, — говорила она прискорбным тоном, — и думаете, что
я не готова для вашего спокойствия пожертвовать всем на свете?
— А вы
меня еще больше оскорбляете! — отпарировала ему Миропа Дмитриевна. —
Я не трактирщица, чтобы расплачиваться со
мной деньгами! Разве могут окупить для
меня все сокровища мира, что вы будете жить где-то там далеко, заинтересуетесь какою-нибудь молоденькой (Миропа Дмитриевна не прибавила «и хорошенькой», так как и себя таковою
считала), а
я, — продолжала она, — останусь здесь скучать, благословляя и оплакивая ту минуту, когда в первый раз встретилась с вами!
Она была из довольно зажиточного дома, и
я объяснить даже затрудняюсь, как и почему сия юная бабеночка пала для Ченцова: может быть, тоже вследствие своей поэтичности,
считая всякого барина лучше мужика; да мужа, впрочем, у нее и не было, — он целые годы жил в Петербурге и не сходил оттуда.
Вы когда-то говорили
мне, что для
меня способны пожертвовать многим, — Вы не лгали это, —
я верил Вам, и если, не скрою того, не вполне отвечал Вашему чувству, то потому, что мы слишком родственные натуры, слишком похожи один на другого, — нам нечем дополнять друг друга; но теперь все это изменилось; мы, кажется, можем остаться друзьями, и
я хочу подать Вам первый руку:
я слышал, что Вы находитесь в близких, сердечных отношениях с Тулузовым; нисколько не укоряю Вас в этом и даже не
считаю вправе себя это делать, а только советую Вам опасаться этого господина;
я не думаю, чтобы он был искренен с Вами:
я сам испытал его дружбу и недружбу и знаю, что первая гораздо слабее последней.
Занимайтесь сами этим, а
я тут умываю руки и даже
считаю неприличным для себя более говорить об этом!»
— Почтеннейший господин Урбанович, — заговорил Аггей Никитич, — вы
мне сказали такое радостное известие, что
я не знаю, как вас и благодарить!..
Я тоже, если не смею себя
считать другом Егора Егорыча, то прямо говорю, что он мой благодетель!.. И
я, по случаю вашей просьбы, вот что-с могу сделать… Только позвольте
мне посоветоваться прежде с женой!..
— Контора у
меня здесь маленькая и совершенно безвыгодная, — начал он, — но,
считая себя виноватым, что не приехал к вам в губернский город представиться, и как супруга ваша справедливо
мне приказывала через почтальона, что она и вы очень обижаетесь, что все мы, почтмейстера, точно будто бы знать не хотим своего начальника, но видит создатель, что это
я по робости моей сделал и что
я готов с полным моим удовольствием исполнить всегда, что следует…
Венчание происходило в городском соборе, потому что Катерина Петровна
считала низким для себя венчаться в своей сельской церкви, а потом все духовенство, все чиновники, в том числе и
я, поехали к молодым в усадьбу, которая, вы знаете, верстах в пяти от города.
Потом
считай чужие деньги, а
я и своих никогда не умел хорошенько
считать, и в утешение кури себе под нос сургучом!..
— Вы, Сусанна Николаевна,
я думаю, совершенною дрянью
считаете меня?
— А разве там, откуда его
считают выходцем, мало умных и образованных?
Я думаю, более, чем где-либо.
Что касается до имущественного вопроса, то хотя Тулузов и заграбастал все деньги Петра Григорьича в свои руки, однако недвижимые имения Екатерина Петровна сумела сберечь от него и делала это таким образом, что едва он заговаривал о пользе если не продать, то, по крайней мере, заложить какую-нибудь из деревень, так как на деньги можно сделать выгодные обороты, она с ужасом восклицала: «Ах, нет, нет, покойный отец мой никогда никому не был должен, и
я не хочу должать!» Сообразив все это, Екатерина Петровна определила себе свой образ действия и не
сочла более нужным скрывать перед мужем свое до того таимое от него чувство.
— Зачем же ты тогда посылал
меня к Марфину, если
считаешь его только старым бормотуном? — проговорила она.
— Все-таки странно! — произнес владыко, и при этом у него на губах пробежала такая усмешка, которою он как бы дополнял: «Что такое ныне значит масонство?.. Пустая фраза без всякого содержания!». Но вслух он проговорил: — Хоть отец Василий и не хотел обратиться ко
мне, но прошу вас заверить его, что
я, из уважения к его учености, а также в память нашего товарищества,
считаю непременным долгом для себя повысить его.
—
Я прежде был офицер, долго стоял в царстве польском и
считаю это время счастливейшим в своей жизни, — объяснил Аггей Никитич, очень бы желавший сказать все это по-польски, но побоявшийся, что, пожалуй, как-нибудь ошибется и скажет неблагопристойность, что с ним раз и случилось в царстве польском.
Здесь
я не могу пройти молчанием странную участь Марьи Станиславовны. Кажется, еще с четырнадцатилетнего возраста ее все почти мужчины, знавшие молоденькую панну,
считали каким-то правом для себя ухаживать за нею. И Марья Станиславовна от этого ухаживания чувствовала великое удовольствие. Аггей Никитич совершенно не подозревал этой черты в ней.
— По-вашему,
я говорю глупости и нелепости! — сказал Аггей Никитич грустно-ироническим тоном и не думая, по-видимому, подняться с постели. — Для
меня это не новость;
я знаю теперь, что вы давно
считаете меня смешным дураком.
— Ну,
я не знаю, что тут
считать правдой или неправдой, но
я бы того человека вышвырнул в окно, будь даже это женщина!
«
Я всегда
считала тебя олухом с тех пор, как с глаз моих спала повязка, по выходе моем за тебя замуж…
— А между тем хоть масоны, может быть, эту земную любовь
считают грехом, но должно сознаться, что
я был только совершенно счастлив, когда наслаждался полной любовью пани Вибель; вот бы тут надо спросить господ масонов, как бы они объяснили
мне это?»
Она и
меня, вероятно,
считала дураком, однако это не помешало ей ответить на мою любовь…
—
Я никак не ожидал от тебя услышать вдруг подобное желание! — проговорил он, гордо поднимая свою голову. — Согласись, что такой суммы в один день не соберешь, и
я могу тебе только уплатить за номер и за стол, если ты
считаешь себя вправе брать с
меня за это.