Неточные совпадения
Вон
он разговаривает с Клавской!.. — отвечал тот, показывая глазами на плешивого старика с синей лентой белого орла, стоявшего около танцующих, вблизи одной, если хотите, красивой из себя дамы, но в то
же время с каким-то наглым и бесстыжим выражением в лице.
— Через неделю
же, как приехал!.. Заранее это у
них было придумано и подготовлено, — произнес тот несколько язвительным голосом.
Не сказав
ему более ни слова,
он пошел далее и в первой
же небольшой гостиной, где на нескольких столиках играли в карты, остановился у одного из
них.
— Мое нетерпение, ей-богу, так велико, — начал
он полушепотом и заискивающим голосом, — что я умолял бы вас теперь
же сообщить мне эти известия.
— Прекрасно-с, я согласен и с этим! — снова уступил предводитель. — Но как
же тут быть?.. Вы вот можете оставаться масоном и даже открыто говорить, что вы масон, — вы не служите!.. Но как
же мне в этом случае поступить? — заключил
он, как бы в форме вопроса.
В настоящее
же время
его мечтой была надежда сломить губернатора и самому сесть на
его место.
—
Они хорошо и сделали, что не заставляли меня! — произнес, гордо подняв свое лицо, Марфин. — Я действую не из собственных неудовольствий и выгод! Меня на волос чиновники не затрогивали, а когда бы затронули, так я и не стал бы так поступать, памятуя слова великой молитвы: «Остави нам долги наши, яко
же и мы оставляем должником нашим», но я всюду видел, слышал, как
они поступают с другими, а потому пусть уж не посетуют!
Зачем все это и для чего?» — спрашивал
он себя, пожимая плечами и тоже выходя чрез коридор и кабинет в залу, где увидал окончательно возмутившую
его сцену: хозяин униженно упрашивал графа остаться на бале хоть несколько еще времени, но тот упорно отказывался и отвечал, что это невозможно, потому что у
него дела, и рядом
же с
ним стояла мадам Клавская, тоже, как видно, уезжавшая и объяснявшая свой отъезд тем, что она очень устала и что ей не совсем здоровится.
Дамы тоже были немало поражены: одни пожимали плечами, другие тупились, третьи переглядывались значительными взглядами, хотя в то
же время — нельзя этого утаить — многие из
них сделали бы с величайшим удовольствием то, что сделала теперь Клавская.
Ченцов
же, по большей части сердя дядю без всякой надобности разными циническими выходками, вдруг иногда обращался к
нему как бы к родной матери своей, с полной откровенностью и даже любовью.
В покое том
же, занимая
Диван, цыганка молодая
Сидела, бледная лицом… //....
Рукой сердитою чесала
Цыганка черные власы
И
их на темные красы
Нагих плечей своих метала!
— В чем
же они состоят? Скажите!.. Я знаю, что вы наблюдали за мной!.. — произнесла не без некоторого кокетства Людмила.
— А скажите, что вот это такое? — заговорила она с
ним ласковым голосом. — Я иногда, когда смотрюсь в зеркало, вдруг точно не узнаю себя и спрашиваю: кто
же это там, — я или не я? И так мне сделается страшно, что я убегу от зеркала и целый день уж больше не загляну в
него.
Остроумно придумывая разные фигуры,
он вместе с тем сейчас
же принялся зубоскалить над Марфиным и
его восторженным обожанием Людмилы, на что она не без досады возражала: «Ну, да, влюблена, умираю от любви к
нему!» — и в то
же время взглядывала и на стоявшего у дверей Марфина, который, опершись на косяк, со сложенными, как Наполеон, накрест руками, и подняв, по своей манере, глаза вверх, весь был погружен в какое-то созерцательное состояние; вылетавшие по временам из груди
его вздохи говорили, что у
него невесело на душе; по-видимому,
его более всего возмущал часто раздававшийся громкий смех Ченцова, так как каждый раз Марфина при этом даже подергивало.
Но
он, разумеется, не замедлил отогнать от себя это ощущение и у гостиницы Архипова, самой лучшей и самой дорогой в городе, проворно соскочив с облучка и небрежно проговорив косой даме «merci», пошел, молодцевато поматывая головой, к парадным дверям своего логовища, и думая в то
же время про себя: «Вот дур-то на святой Руси!..
Вообще Марфин вел аскетическую и почти скупую жизнь; единственными предметами, требующими больших расходов, у
него были: превосходный конский завод с скаковыми и рысистыми лошадьми, который
он держал при усадьбе своей, и тут
же несколько уже лет существующая больница для простого народа, устроенная с полным комплектом сиделок, фельдшеров, с двумя лекарскими учениками, и в которой, наконец, сам Егор Егорыч практиковал и лечил: перевязывать раны, вскрывать пузыри после мушек, разрезывать нарывы, закатить сильнейшего слабительного больному — было весьма любезным для
него делом.
В настоящее утро
он, несмотря на то, что лег очень поздно, поступил точно так
же и часов в девять утра сидел совсем одетый у письменного стола своего.
Валерьян был принят в число братьев, но этим и ограничились все
его масонские подвиги: обряд посвящения до того показался
ему глуп и смешон, что
он на другой
же день стал рассказывать в разных обществах, как с
него снимали не один, а оба сапога, как распарывали брюки, надевали
ему на глаза совершенно темные очки, водили
его через камни и ямины, пугая, что это горы и пропасти, приставляли к груди
его циркуль и шпагу, как потом ввели в самую ложу, где будто бы
ему (тут уж Ченцов начинал от себя прибавлять), для испытания
его покорности, посыпали голову пеплом, плевали даже на голову, заставляли
его кланяться в ноги великому мастеру, который при этом, в доказательство своего сверхъестественного могущества, глотал зажженную бумагу.
Ченцов явился совершенно убитый и растерянный, так что Егор Егорыч прослезился, увидав
его, и сейчас
же поспешил заставить себя простить все несчастному, хотя, конечно, прежней любви и доверия не возвратил
ему.
— Отчего
же их не считают? — допытывался Ченцов.
— Потому что
их учение имело всегда революционное, а не примирительное стремление, что прямо противоречит духу масонства, — проговорил с той
же неохотой Марфин.
— Вам, дядя, хорошо так рассуждать! У вас нет никаких желаний и денег много, а у меня наоборот!.. Заневолю о том говоришь, чем болишь!.. Вчера, черт возьми, без денег, сегодня без денег, завтра тоже, и так бесконечная перспектива idem per idem!.. [одно и то
же!.. (лат.).] — проговорил Ченцов и, вытянувшись во весь свой длинный рост на стуле, склонил голову на грудь. Насмешливое выражение лица
его переменилось на какое-то даже страдальческое.
Разговор затем на несколько минут приостановился; в Ченцове тоже происходила борьба: взять деньги
ему казалось на этот раз подло, а не взять — значило лишить себя возможности существовать так, как
он привык существовать. С
ним, впрочем, постоянно встречалось в жизни нечто подобное. Всякий раз, делая что-нибудь, по
его мнению, неладное, Ченцов чувствовал к себе отвращение и в то
же время всегда выбирал это неладное.
Старуха-адмиральша и все ее дочери встречали обыкновенно этих, иногда очень запоздавших, посетителей, радушно, и барышни сейчас
же затевали с
ними или танцы, или разные petits jeux [светские игры (франц.).], а на святках так и жмурки, причем Сусанна краснела донельзя и больше всего остерегалась, чтобы как-нибудь до нее не дотронулся неосторожно кто-либо из молодых людей; а тем временем повар Рыжовых, бывший постоянно к вечеру пьян, бежал в погребок и мясные лавки, выпрашивал там, по большей части в долг, вина и провизии и принимался стряпать ужин.
Людмила
же вся жила в образах: еще в детстве она, по преимуществу, любила слушать страшные сказки, сидеть по целым часам у окна и смотреть на луну, следить летним днем за облаками, воображая в
них фигуры гор, зверей, птиц.
Но постойте: где
же его перчатки?..
— Господи, что
же это такое? — произнес
он. — Разве такие ангелы, как ты, могут беспокоиться и думать о других женщинах? Что ты такое говоришь, Людмила?!
— Но где
же маменька ее? — перебил
его Егор Егорыч, побледнев в лице:
он предчувствовал, что вести нехорошие будут.
— Как
же ты не знаешь?.. Как тебе не стыдно это?!. — заговорил
он гневным и плачевным голосом. — Добро бы ты был какой-нибудь мальчик ветреный, но ты человек умный, аккуратный, а главного не узнал!
— Нет-с, где
же через месяц? — сказал кучер, начинавший уже немного и трусить барина. — А что точно что:
они взяли овса и провизии для себя… горничную и всех барышень.
Марфин, как обыкновенно
он это делал при свиданиях с сильными мира сего, вошел в кабинет топорщась. Сенатор, несмотря что остался
им не совсем доволен при первом
их знакомстве, принял
его очень вежливо и даже с почтением.
Он сам пододвинул
ему поближе к себе кресло, на которое Егор Егорыч сейчас
же и сел.
«Кто
же эти все? Значит, и сам граф тоже, а это не так!» — сердито подумал
он.
— Во многом! — ответил сначала неопределенно сенатор. — Михайло Сергеич, я слышу, в зале набралось много просителей; потрудитесь к
ним выйти, примите от
них прошения и рассмотрите
их там! — сказал
он правителю дел, который немедля
же встал и вышел из кабинета.
— Есть господа, которые оправдывают
его тем, — продолжал тот, — что своего состояния у
него нет, жена больна, семейство большое, сыновья служат в кавалергардах; но почему
же не в армии?.. Почему?
— Но чем
же можно доказать, что
он похож на воеводу?
— Крикун
же вы! — заметил
он. — И чего
же вы будете еще требовать от Петербурга, — я не понимаю!.. Из Петербурга меня прислали ревизовать вашу губернию и будут, конечно, ожидать результатов моей ревизии, которых пока никто и не знает, ни даже я сам.
Сенатор, по своей придворной тактике, распростился с
ним в высшей степени любезно, и только, когда Егор Егорыч совсем уже уехал,
он немедля
же позвал к себе правителя дел и стал
ему пересказывать с видимым чувством досады...
— Чем
же он вас пугал? — спросил
он.
—
Он был у меня!.. — доложил правитель дел, хотя собственно
он должен был бы сказать, что городничий представлялся к
нему, как стали это делать, чрез две
же недели после начала ревизии, почти все вызываемые для служебных объяснений чиновники, являясь к правителю дел даже ранее, чем к сенатору, причем, как говорили злые языки, выпадала немалая доля благостыни в руки Звездкина.
— Почему
же на вас такой извет? — сказал
он, стараясь не утратить некоторой строгости.
Правитель дел потупился, заранее уверенный, что если бы Крапчик сию
же минуту к графу приехал, то тот принял бы
его только что не с распростертыми объятиями: очень опытный во всех мелких чиновничьих интригах, Звездкин не вполне понимал гладко стелющую манеру обхождения, которой держался
его начальник.
— Pourquoi pas [Почему
же нет (франц.).], — отвечала
ему ужаснейшим прононсом Клавская и пододвинулась к одной стороне саней.
— Но я не лгу
же это и не выдумываю!.. Я собственными глазами видел и monsieur comt'a и Клавскую, и это
им даром не пройдет!.. Нет!.. Я завтра
же скачу в Петербург и все там разблаговещу, все!..
— Куда
же вы?.. Оставайтесь у нас обедать! — стал было удерживать
его хозяин.
Крапчик
же едва удостоил сказать
ему...
— Правило прекрасное! — заметила Катрин и надулась; Крапчик
же заметно сделался любезнее с своим гостем и стал даже подливать
ему вина. Ченцов, с своей стороны, хоть и чувствовал, что Катрин сильно
им недовольна, но что ж делать? Поступить иначе
он не мог: ощутив в кармане своем подаренные дядею деньги,
он не в силах был удержаться, чтобы не попробовать на
них счастия слепой фортуны, особенно с таким золотым мешком, каков был губернский предводитель.
Карты обыкновенно Крапчик клал медленно, аккуратно, одна на другую, как бы о том только и помышляя, но в то
же время все видел и все подмечал, что делал
его партнер, и беспощаднейшим образом пользовался малейшей оплошностью того.
Крапчик убил эту карту и тотчас
же придвинул к себе всю выигранную у
него Ченцовым сумму и метать не продолжал.
— Но на что
же вы играли, если не имели денег? — проговорил
он глухим голосом.
— Заплачу
их вам завтра
же! — подхватил, слегка покраснев, Ченцов и попросил дать
ему вина.