Неточные совпадения
— Стойте, стойте! Дайте мне разглядеть вас хорошенько, — продолжал
он, поворачивая
их, — какие
же длинные на вас свитки! [Верхняя одежда у южных россиян. (Прим. Н.В. Гоголя.)] Экие свитки! Таких свиток еще и на свете не было. А побеги который-нибудь из вас! я посмотрю, не шлепнется ли
он на землю, запутавшися в полы.
— Вот еще что выдумал! — говорила мать, обнимавшая между тем младшего. — И придет
же в голову этакое, чтобы дитя родное било отца. Да будто и до того теперь: дитя молодое, проехало столько пути, утомилось (это дитя было двадцати с лишком лет и ровно в сажень ростом),
ему бы теперь нужно опочить и поесть чего-нибудь, а
он заставляет
его биться!
Они, как видно, испугались приезда паничей, не любивших спускать никому, или
же просто хотели соблюсти свой женский обычай: вскрикнуть и броситься опрометью, увидевши мужчину, и потому долго закрываться от сильного стыда рукавом.
Бульба по случаю приезда сыновей велел созвать всех сотников и весь полковой чин, кто только был налицо; и когда пришли двое из
них и есаул Дмитро Товкач, старый
его товарищ,
он им тот
же час представил сыновей, говоря: «Вот смотрите, какие молодцы! На Сечь
их скоро пошлю». Гости поздравили и Бульбу, и обоих юношей и сказали
им, что доброе дело делают и что нет лучшей науки для молодого человека, как Запорожская Сечь.
Под
их отдаленною властью гетьманы, избранные из среды самих
же козаков, преобразовали околицы и курени в полки и правильные округи.
Но при виде
их свежести, рослости, могучей телесной красоты вспыхнул воинский дух
его, и
он на другой
же день решился ехать с
ними сам, хотя необходимостью этого была одна упрямая воля.
Есаулу Товкачу передал свою власть вместе с крепким наказом явиться сей
же час со всем полком, если только
он подаст из Сечи какую-нибудь весть.
Притом
же это республиканское устройство бурсы, это ужасное множество молодых, дюжих, здоровых людей — все это должно было
им внушить деятельность совершенно вне
их учебного занятия.
В следующую
же ночь, с свойственною одним бурсакам дерзостью,
он пролез чрез частокол в сад, взлез на дерево, которое раскидывалось ветвями на самую крышу дома; с дерева перелез
он на крышу и через трубу камина пробрался прямо в спальню красавицы, которая в это время сидела перед свечою и вынимала из ушей своих дорогие серьги.
Прекрасная полячка так испугалась, увидевши вдруг перед собою незнакомого человека, что не могла произнесть ни одного слова; но когда приметила, что бурсак стоял, потупив глаза и не смея от робости пошевелить рукою, когда узнала в
нем того
же самого, который хлопнулся перед ее глазами на улице, смех вновь овладел ею.
Если
же кто-нибудь из
них подымался и вставал на время, то
ему представлялась степь усеянною блестящими искрами светящихся червей.
Нигде не попадались
им деревья, все та
же бесконечная, вольная, прекрасная степь.
Он, можно сказать, плевал на свое прошедшее и беззаботно предавался воле и товариществу таких
же, как сам, гуляк, не имевших ни родных, ни угла, ни семейства, кроме вольного неба и вечного пира души своей.
Тут
же, при
нем, вырыли яму, опустили туда живого убийцу и сверх
него поставили гроб, заключавший тело
им убиенного, и потом обоих засыпали землею.
Часто вместе с другими товарищами своего куреня, а иногда со всем куренем и с соседними куренями выступали
они в степи для стрельбы несметного числа всех возможных степных птиц, оленей и коз или
же выходили на озера, реки и протоки, отведенные по жребию каждому куреню, закидывать невода, сети и тащить богатые тони на продовольствие всего куреня.
— Так, стало быть, следует, чтобы пропадала даром козацкая сила, чтобы человек сгинул, как собака, без доброго дела, чтобы ни отчизне, ни всему христианству не было от
него никакой пользы? Так на что
же мы живем, на какого черта мы живем? растолкуй ты мне это. Ты человек умный, тебя недаром выбрали в кошевые, растолкуй ты мне, на что мы живем?
Все кандидаты, услышавши произнесенными свои имена, тотчас
же вышли из толпы, чтобы не подать никакого повода думать, будто бы
они помогали личным участьем своим в избрании.
Человек десяток козаков отделилось тут
же из толпы; некоторые из
них едва держались на ногах — до такой степени успели нагрузиться, — и отправились прямо к Кирдяге, объявить
ему о
его избрании.
— Ступай
же, говорят тебе! — кричали запорожцы. Двое из
них схватили
его под руки, и как
он ни упирался ногами, но был наконец притащен на площадь, сопровождаемый бранью, подталкиваньем сзади кулаками, пинками и увещаньями. — Не пяться
же, чертов сын! Принимай
же честь, собака, когда тебе дают ее!
Таким образом кончилось шумное избрание, которому, неизвестно, были ли так рады другие, как рад был Бульба: этим
он отомстил прежнему кошевому; к тому
же и Кирдяга был старый
его товарищ и бывал с
ним в одних и тех
же сухопутных и морских походах, деля суровости и труды боевой жизни.
Беспорядочный наряд — у многих ничего не было, кроме рубашки и коротенькой трубки в зубах, — показывал, что
они или только что избегнули какой-нибудь беды, или
же до того загулялись, что прогуляли все, что ни было на теле.
— Перевешать всю жидову! — раздалось из толпы. — Пусть
же не шьют из поповских риз юбок своим жидовкам! Пусть
же не ставят значков на святых пасхах! Перетопить
их всех, поганцев, в Днепре!
— Ясные паны! — произнес жид. — Таких панов еще никогда не видывано. Ей-богу, никогда. Таких добрых, хороших и храбрых не было еще на свете!.. — Голос
его замирал и дрожал от страха. — Как можно, чтобы мы думали про запорожцев что-нибудь нехорошее! Те совсем не наши, те, что арендаторствуют на Украине! Ей-богу, не наши! То совсем не жиды: то черт знает что. То такое, что только поплевать на
него, да и бросить! Вот и
они скажут то
же. Не правда ли, Шлема, или ты, Шмуль?
Так говорил кошевой, и, как только окончил
он речь свою, все козаки принялись тот
же час за дело.
— Прощай, наша мать! — сказали
они почти в одно слово, — пусть
же тебя хранит Бог от всякого несчастья!
Он думал: «Не тратить
же на избу работу и деньги, когда и без того будет она снесена татарским набегом!» Все всполошилось: кто менял волов и плуг на коня и ружье и отправлялся в полки; кто прятался, угоняя скот и унося, что только можно было унесть.
Высылаемая временами правительством запоздалая помощь, состоявшая из небольших полков, или не могла найти
их, или
же робела, обращала тыл при первой встрече и улетала на лихих конях своих.
Ни разу не растерявшись и не смутившись ни от какого случая, с хладнокровием, почти неестественным для двадцатидвухлетнего,
он в один миг мог вымерять всю опасность и все положение дела, тут
же мог найти средство, как уклониться от нее, но уклониться с тем, чтобы потом верней преодолеть ее.
Но не сойтись пылкому юноше с старцем. Другая натура у обоих, и другими очами глядят
они на то
же дело.
Казалось, слышно было, как деревья шипели, обвиваясь дымом, и когда выскакивал огонь,
он вдруг освещал фосфорическим, лилово-огненным светом спелые гроздия слив или обращал в червонное золото там и там желтевшие груши, и тут
же среди
их чернело висевшее на стене здания или на древесном суку тело бедного жида или монаха, погибавшее вместе с строением в огне.
Думая, что это было простое обаяние сна, которое сейчас
же рассеется,
он открыл больше глаза свои и увидел, что к
нему точно наклонилось какое-то изможденное, высохшее лицо и смотрело прямо
ему в очи.
Он бросился к возу и схватил несколько больших черных хлебов себе под руку, но подумал тут
же, не будет ли эта пища, годная для дюжего, неприхотливого запорожца, груба и неприлична ее нежному сложению.
Когда
же поворотился
он, чтобы взглянуть на татарку, она стояла пред
ним, подобно темной гранитной статуе, вся закутанная в покрывало, и отблеск отдаленного зарева, вспыхнув, озарил только одни ее очи, помутившиеся, как у мертвеца.
Площадь обступали кругом небольшие каменные и глиняные, в один этаж, домы с видными в стенах деревянными сваями и столбами во всю
их высоту, косвенно перекрещенные деревянными
же брусьями, как вообще строили домы тогдашние обыватели, что можно видеть и поныне еще в некоторых местах Литвы и Польши.
Движимый состраданием,
он швырнул
ему один хлеб, на который тот бросился, подобно бешеной собаке, изгрыз, искусал
его и тут
же, на улице, в страшных судорогах испустил дух от долгой отвычки принимать пищу.
Он хотел бы выговорить все, что ни есть на душе, — выговорить
его так
же горячо, как
оно было на душе, — и не мог.
И она опустила тут
же свою руку, положила хлеб на блюдо и, как покорный ребенок, смотрела
ему в очи. И пусть бы выразило чье-нибудь слово… но не властны выразить ни резец, ни кисть, ни высоко-могучее слово того, что видится иной раз во взорах девы, ниже́ того умиленного чувства, которым объемлется глядящий в такие взоры девы.
Никого, никого! — повторил
он тем
же голосом и сопроводив
его тем движеньем руки, с каким упругий, несокрушимый козак выражает решимость на дело, неслыханное и невозможное для другого.
Но не слышал никто из
них, какие «наши» вошли в город, что привезли с собою и каких связали запорожцев. Полный не на земле вкушаемых чувств, Андрий поцеловал в сии благовонные уста, прильнувшие к щеке
его, и небезответны были благовонные уста.
Они отозвались тем
же, и в сем обоюднослиянном поцелуе ощутилось то, что один только раз в жизни дается чувствовать человеку.
У ляха пустоголовая натура: брани не вытерпит; и, может быть, сегодня
же все
они выйдут из ворот.
— Как
же ты: вошел в город, да еще и долг хотел выправить? — сказал Бульба. — И не велел
он тебя тут
же повесить, как собаку?
— Зачем
же он надел чужое одеянье?
— Как
же можно, чтобы я врал? Дурак я разве, чтобы врал? На свою бы голову я врал? Разве я не знаю, что жида повесят, как собаку, коли
он соврет перед паном?
— Я
же не говорю этого, чтобы
он продавал что: я сказал только, что
он перешел к
ним.
Крепко задумался Бульба. Вспомнил
он, что велика власть слабой женщины, что многих сильных погубляла она, что податлива с этой стороны природа Андрия; и стоял
он долго как вкопанный на одном и том
же месте.
— И ты не убил тут
же на месте
его, чертова сына? — вскрикнул Бульба.
— За что
же убить?
Он перешел по доброй воле. Чем человек виноват? Там
ему лучше, туда и перешел.
Испуганный жид припустился тут
же во все лопатки, как только могли вынести
его тонкие, сухие икры. Долго еще бежал
он без оглядки между козацким табором и потом далеко по всему чистому полю, хотя Тарас вовсе не гнался за
ним, размыслив, что неразумно вымещать запальчивость на первом подвернувшемся.
И вывели на вал скрученных веревками запорожцев. Впереди
их был куренной атаман Хлиб, без шаровар и верхнего убранства, — так, как схватили
его хмельного. И потупил в землю голову атаман, стыдясь наготы своей перед своими
же козаками и того, что попал в плен, как собака, сонный. В одну ночь поседела крепкая голова
его.
Tут
же в висок хлопнула
его горячая пуля.