Неточные совпадения
На барском
месте в пошевнях сидел очень маленького роста мужчина, закутанный
в медвежью шубу, с лицом, гордо приподнятым вверх, с голубыми глазами, тоже закинутыми к небесам, и с небольшими, торчащими, как у таракана, усиками, — точно он весь стремился упорхнуть куда-то ввысь.
В настоящее же время его мечтой была надежда сломить губернатора и самому сесть на его
место.
Пары стали устанавливаться
в кадриль, и пока музыканты усаживались на свои
места,
в углу залы между двумя очень уж пожилыми чиновниками, бывшими за несколько минут перед тем
в кружке около Марфина, начался вполголоса разговор, который считаю нужным передать.
— Madame, me parmettrez vous de prendre place aupres de vous? [Мадам, вы позволите мне занять
место возле вас? (франц.).] — говорил он почти раболепным голосом, выбежав к ней
в настоящее утро на рундучок своего крыльца.
В то самое крещение, с которого я начал мой рассказ, далеко-далеко, более чем на тысячеверстном расстоянии от описываемой мною местности,
в маленьком уездном городишке, случилось такого рода происшествие: поутру перед волоковым окном мещанского домика стояло двое нищих, — один старик и, по-видимому, слепой, а другой — его вожак — молодой, с лицом, залепленным
в нескольких
местах пластырями.
Оба нищие
в один голос вопили: «Подайте, Христа ради, слепому, убогому!»
В это время на крыльце присутственных
мест, бывших как раз против мещанского домика, появился чей-то молодой, должно быть, приказчик
в мерлушечьем тулупчике и валяных сапогах.
— Приготовим! — сказала докторша и, несколько величественной походкой выйдя из спальни мужа, прошла к себе тоже
в спальню, где, впрочем, она стала еще вязать шерстяные носки. Доктор же улегся снова
в постель; но, тревожимый разными соображениями по предстоящему для него делу, не заснул и проворочался до ранних обеден, пока за ним не заехал исправник, с которым он и отправился на
место происшествия.
Утром же следующего дня, когда gnadige Frau, успевшая еще
в Ревеле отучить мужа от чаю и приучить пить кофе, принесла к нему
в спальню кофейник, чашку и баранки, он пригласил ее сесть на обычное
место около стола и с некоторою торжественностью объявил...
Мой дом,
место доктора при больнице, с полным содержанием от меня Вам и Вашей супруге, с платою Вам тысячи рублей жалованья
в год с того момента, как я сел за сие письмо, готовы к Вашим услугам, и ежели Вы называете меня Вашим солнцем, так и я Вас именую взаимно тем же оживляющим светилом, на подвиге которого будет стоять, при личном моем свидании с Вами, осветить и умиротворить мою бедствующую и грешную душу.
— Давненько, сударь, не жаловали
в наши
места, — говорил Иван Дорофеев, с удовольствием осматривая крупную фигуру доктора, всегда и прежде того, при проездах своих к Егору Егорычу, кормившего у него лошадей.
— Все это я устроил и самому ему даже велел
в черной избе полопать!.. — отвечал бойко Иван Дорофеев и потом, взглянув, прищурившись, на ларец, он присовокупил: — А ведь эта вещь не из наших
мест?
Проговорив свое поучение и сказав наскоро Сусанне: «Я завтра за вами
в десять часов утра заезжаю», — Егор Егорыч вскочил с своего
места и проворно ушел.
Фаэтон между тем быстро подкатил к бульвару Чистые Пруды, и Егор Егорыч крикнул кучеру: «Поезжай по левой стороне!», а велев свернуть близ почтамта
в переулок и остановиться у небольшой церкви Феодора Стратилата, он предложил Сусанне выйти из экипажа, причем самым почтительнейшим образом высадил ее и попросил следовать за собой внутрь двора, где и находился храм Архангела Гавриила, который действительно своими колоннами, выступами, вазами, стоявшими у подножия верхнего яруса, напоминал скорее башню, чем православную церковь, — на куполе его, впрочем, высился крест; наружные стены храма были покрыты лепными изображениями с таковыми же лепными надписями на славянском языке: с западной стороны, например, под щитом, изображающим благовещение, значилось: «Дом мой — дом молитвы»; над дверями храма вокруг спасителева венца виднелось: «Аз есмь путь и истина и живот»; около дверей, ведущих
в храм, шли надписи: «Господи, возлюблю благолепие дому твоего и
место селения славы твоея».
Другие же
в это время чиновники, увидав Сусанну, вошедшую вместе с Егором Егорычем, поспешили не то что пропустить, но даже направить ее к пожилой даме, красовавшейся на самом почетном
месте в дорогой турецкой шали; около дамы этой стоял мальчик лет шестнадцати
в красивом пажеском мундире, с умненькими и как-то насмешливо бегающими глазками.
Дама поспешила пододвинуться и дать Сусанне
место на ковре, которая,
в свою очередь, конфузясь и краснея, встала тут.
Как бы то ни было, впрочем, Невский проспект
в то уже время считался, особенно между двумя и пятью часами дня, сборным
местом щегольства, богатства, красоты, интеллигенции и молодцеватости.
— Вашего губернатора я отчасти знаю, потому что сам был губернатором
в смежной с ним губернии, и мне всегда казалось странным: как только я откажу от
места какому-нибудь плутоватому господину, ваш губернатор сейчас же примет его к себе, и наоборот: когда он выгонял от себя чиновника, я часто брал того к себе, и по большей части оказывалось, что чиновник был честный и умный.
— Но вам нельзя дать этого
места!.. Вам стыдно просить этого
места!.. Вы изобличали губернатора (заявлением своего последнего желания Петр Григорьич мгновенно сделался понятен Егору Егорычу
в своих происках против губернатора)… Вы, значит, хлопотали не для губернии, а для себя… Вы себе расчищали дорожку!..
— По почтамту нынче очень хорошие
места, — вмешалась опять
в разговор Миропа Дмитриевна, — это было бы самое настоящее для них
место.
О службе Аггея Никитича
в почтовом ведомстве Миропа Дмитриевна заговорила, так как еще прежде довольно подробно разведала о том, что должность губернского почтмейстера, помимо жалованья, очень выгодна по доходам, и сообразила, что если бы Аггей Никитич, получив сие
место, не пожелал иметь этих доходов, то, будучи близкой ему женщиной, можно будет делать это и без ведома его!..
Беседа между поименованными тремя лицами, конечно, шла о масонстве и
в настоящее время исключительно по поводу книги Сен-Мартена об истине и заблуждениях. Сусанна, уже нисколько не конфузясь, просила своих наставников растолковать ей некоторые
места, которые почему-либо ее или поражали, или казались ей непонятными.
Перед тем как сесть за стол, произошло со стороны Егора Егорыча церемонное представление молодого Лябьева доктору Сверстову и gnadige Frau, которая вслед за тем не без важности села на председательское
место хозяйки, а муж ее принялся внимательно всматриваться
в молодого человека, как будто бы
в наружности того его что-то очень поражало.
В результате всего этого на четвертый же день Егор Егорыч за обедом, за которым ради чего-то появилось шампанское, разлитое Антипом Ильичом по бокалам, вдруг встал с своего
места и провозгласил с поднятием бокала...
Избранники сии пошли отыскивать труп и, по тайному предчувствию, вошли на одну гору, где и хотели отдохнуть, но когда прилегли на землю, то почувствовали, что она была очень рыхла; заподозрив, что это была именно могила Адонирама, они воткнули
в это
место для памяти ветку акации и возвратились к прочим мастерам, с которыми на общем совещании было положено: заменить слово Иегова тем словом, какое кто-либо скажет из них, когда тело Адонирама будет найдено; оно действительно было отыскано там, где предполагалось, и когда один из мастеров взял труп за руку, то мясо сползло с костей, и он
в страхе воскликнул: макбенак, что по-еврейски значит: «плоть отделяется от костей».
Внутри город был довольно грязен:
в нем всего только одна церковь высилась и белелась, да белелись еще, пожалуй, каменные присутственные
места; лавки же были хоть и новые, но деревянные, и для приезжающих
в городе не имелось никаких удобств, кроме единственного постоялого двора с небольшим числом комнаток вроде номеров и с огромным крытым двором для лошадей.
Но сей покой божества мог быть нарушен
в самом
месте его успокоения, то есть
в человеке.
И поколику бог только чрез свободную душу человека мог иметь союз с тварию, то когда человек из райской ограды ниспал на землю труда и страдания, то и божество должно было последовать туда за ним, дабы на
месте падения восстановить падшего и стать плотию
в силу небесной любви.
Но я просил бы оказать мне другого рода благодеяние; по званию моему я разночинец и желал бы зачислиться
в какое-нибудь присутственное
место для получения чина, что я могу сделать таким образом:
в настоящее время я уже выдержал экзамен на учителя уездного училища и потому имею право поступить на государственную службу, и мне
в нашем городе обещали зачислить меня
в земский суд, если только будет письмо об том от Петра Григорьича.
Положив к этим билетам расписку Екатерины Петровны, управляющий опустил верхнее дно на прежнее
место, а затем, снова уложив
в сундук свое платье, запер его с прежним как бы тоскующим звоном замка, который словно давал знать, что под ним таится что-то очень нехорошее и недоброе!
Прежде всего большой дом был исправлен внутри: мраморные стены
в зале, лопнувшие
в некоторых
местах, были сделаны совершенно заново; гостиная оклеилась начавшими тогда входить
в употребление насыпными суконными обоями зеленого цвета; боскетная была вновь расписана; но богаче всего, по желанию Катрин, украсилась их общая с супругом спальня: она вся была обита
в складку розовым штофом; мебель
в ней имела таковую же обивку.
Услышав такой ответ, Катрин не стала больше говорить и, порывисто встав с своего
места, ушла
в спальню.
— Есть здесь такие
места?.. Скажите мне откровенно, и вы мне сделаете
в этом случае истинное благодеяние; иначе я такой пошлой жизни, какая выпала
в настоящее время мне на долю, не вынесу и застрелюсь.
На следующей неделе Марфины получили еще письмо, уже из Москвы, от Аггея Никитича Зверева, которое очень порадовало Егора Егорыча. Не было никакого сомнения, что Аггей Никитич долго сочинял свое послание и весьма тщательно переписал его своим красивым почерком. Оно у него вышло несколько витиевато, и витиевато не
в хорошем значении этого слова; орфография у майора
местами тоже хромала. Аггей Никитич писал...
«На днях я узнал, — писал Зверев (он говорил неправду: узнал не он, а Миропа Дмитриевна, которая, будучи руководима своим природным гением, успела разнюхать все подробности), — узнал, что по почтовому ведомству очистилось
в Вашей губернии
место губернского почтмейстера, который по болезни своей и по неудовольствию с губернатором смещен. Столь много ласкаемый по Вашему письму Александром Яковлевичем, решился я обратиться с просьбой к нему о получении этого
места».
— Пишите, пожалуйста, как я вам говорю: я знаю, как пишутся такие письма! — настаивала на своем Миропа Дмитриевна и стала затем прямо диктовать Аггею Никитичу: — «Его превосходительство изволил ответить, что назначение на это
место зависит не от него, а от высшего петербургского начальства и что он преминет написать обо мне рекомендацию
в Петербург, а также его превосходительство приказал мне…»
Противного и отталкивающего он
в ней ничего не находил; конечно, она была не молода и не свежа, — и при этом Аггей Никитич кинул взгляд на Миропу Дмитриевну, которая сидела решительно
в весьма соблазнительной позе, и больше всего Звереву кинулась
в глаза маленькая ножка Миропы Дмитриевны, которая действительно у нее была хороша, но потом и ее искусственная грудь, а там как-то живописно расположенные на разных
местах складки ее платья.
— Какое приличное
место для дворянина! — имела только силы произнести Катрин и, захлопнув дверь
в овине, поскакала
в Синьково, куда приехав, прошла во флигель к управляющему, которого застала дома.
— Вы, может быть, и самое
место в почтамте получили по рекомендации Егора Егорыча? — спросила она.
— Это распределить нетрудно, — произнес
в сильном раздумье отец Василий, — но избранное вами
место в церкви я нахожу совершенно невозможным… Если бы даже во время процветания масонства я допустил
в храме, мною заведоваемом, собрание ложи, то и тогда бы меня по меньшей мере что расстригли…
На этом
месте разговор по необходимости должен был прерваться, потому что мои путники въехали
в город и были прямо подвезены к почтовой станции, где Аггей Никитич думал было угостить Мартына Степаныча чайком, ужином, чтобы с ним еще побеседовать; но Пилецкий решительно воспротивился тому и, объяснив снова, что он спешит
в Петербург для успокоения Егора Егорыча, просил об одном, чтобы ему дали скорее лошадей, которые вслед за громогласным приказанием Аггея Никитича: «Лошадей, тройку!» — мгновенно же были заложены, и Мартын Степаныч отправился
в свой неблизкий вояж, а Аггей Никитич, забыв о существовании всевозможных контор и о том, что их следует ревизовать, прилег на постель, дабы сообразить все слышанное им от Пилецкого; но это ему не удалось, потому что дверь почтовой станции осторожно отворилась, и пред очи своего начальника предстал уездный почтмейстер
в мундире и с лицом крайне оробелым.
Сусанна Николаевна взглянула затем на темные церковные окна, где ей тоже
местами показались, хотя довольно бледные, но уже огненные и злые лица, которых Сусанна Николаевна сочла за дьяволов и которые были, вероятно, не что иное, как отблеск
в стеклах от светящихся лампадок.
Gnadige Frau начала поспешно читать письмо, но и она во многих
местах не разбирала его и безбожно ошибалась
в окончаниях...
Тогда Сверстов решился укреплять нервы своего пациента воздухом и почти насильно заставлял его кататься на тройке
в самые холодные и ветреные дни и, всегда сам сопровождая при этом Егора Егорыча, приказывал кучеру нестись во все лопатки и по
местам преимущественно открытым, дабы больной как можно более вдыхал
в себя кислорода и таким образом из меланхолика снова превратился бы
в сангвиника, — но и то не помогало: Егор Егорыч, конечно, возвращался домой несколько бодрее, но не надолго.
Затем хозяин и гости чинно уселись по
местам и стали рассуждать о том, как предстоящее дело устройства дворянского пансиона при гимназии осуществить, и тут сразу же затеялся спор между Иваном Петровичем и губернским предводителем, из коих последний объявил, что капитал, жертвуемый господином Тулузовым, должен быть внесен
в депутатское дворянское собрание и причислен к дворянским суммам.
— Думать долго тут невозможно, — сказал он, — потому что баллотировка назначена
в начале будущего года: если вы удостоите меня чести быть вашим супругом, то я буду выбран, а если нет, то не решусь баллотироваться и принужден буду, как ни тяжело мне это, оставить службу вашего управляющего и уехать куда-нибудь
в другое
место, чтобы устроить себе хоть бы маленькую карьеру.
— По весьма простой причине! — объяснил ей Тулузов. — Служа на этом
месте, я через шесть лет могу быть утвержден
в чине статского советника, а от этого недалеко получить и действительного статского советника, и таким образом я буду такой же генерал, каким был и ваш отец.
— Вследствие того-с, — начал Аггей Никитич неторопливо и как бы обдумывая свои слова, — что я, ища этого
места, не знал себя и совершенно забыл, что я человек военный и привык служить на воздухе, а тут целый день почти сиди
в душной комнате, которая, ей-богу, нисколько не лучше нашей полковой канцелярии, куда я и заглядывать-то всегда боялся, думая, что эти стрекулисты-писаря так тебе сейчас и впишут
в формуляр какую-нибудь гадость…
Вероятно, многие из москвичей помнят еще кофейную Печкина, которая находилась рядом с знаменитым Московским трактиром того же содержателя и которая
в своих четырех — пяти комнатах сосредоточивала тогдашние умственные и художественные известности, и без лести можно было сказать, что вряд ли это было не самое умное и острословное
место в Москве.
Туда
в конце тридцатых и начале сороковых годов заезжал иногда Герцен, который всякий раз собирал около себя кружок и начинал обыкновенно расточать целые фейерверки своих оригинальных, по тогдашнему времени, воззрений на науку и политику, сопровождая все это пикантными захлестками; просиживал
в этой кофейной вечера также и Белинский, горячо объясняя актерам и разным театральным любителям, что театр — не пустая забава, а
место поучения, а потому каждый драматический писатель, каждый актер, приступая к своему делу, должен помнить, что он идет священнодействовать; доказывал нечто вроде того же и Михайла Семенович Щепкин, говоря, что искусство должно быть добросовестно исполняемо, на что Ленский [Ленский Дмитрий Тимофеевич, настоящая фамилия Воробьев (1805—1860), — актер и драматург-водевилист.], тогдашний переводчик и актер, раз возразил ему: «Михайла Семеныч, добросовестность скорей нужна сапожникам, чтобы они не шили сапог из гнилого товара, а художникам необходимо другое: талант!» — «Действительно, необходимо и другое, — повторил лукавый старик, — но часто случается, что у художника ни того, ни другого не бывает!» На чей счет это было сказано, неизвестно, но только все присутствующие, за исключением самого Ленского, рассмеялись.
— Молодые и безумные повесы! — проговорил им вслед трагическим тоном Максинька и ушел из кофейной куда-то
в другое
место выражать свои благородные чувствования.