Неточные совпадения
При этом ему невольно припомнилось, как его самого, — мальчишку лет пятнадцати, — ни в чем не виновного, поставили в полку под ранцы с песком, и как он терпел, терпел эти мученья, наконец, упал, кровь хлынула у него из гортани; и как он потом сам, уже в чине капитана, нагрубившего ему солдата велел наказать; солдат продолжал грубить; он велел его наказывать больше, больше; наконец, того
на шинели снесли без чувств в лазарет; как потом, проходя по лазарету, он видел этого солдата с впалыми
глазами, с искаженным лицом, и затем солдат этот через несколько дней умер, явно им засеченный…
Более уже тридцати лет прошло после этого события, а между тем, какое бы горе или счастье ни посещало Вихрова, искаженное лицо солдата хоть
на минуту да промелькнет перед его
глазами.
— Шельмы этакие! — повторил опять полковник, сердито взмахнув
на скотницу
глазами.
—
На свете так мало людей, — начала она, прищуривая
глаза, — которые бы что-нибудь для кого сделали, что право, если самой кому хоть чем-нибудь приведется услужить, так так этому радуешься, что и сказать того нельзя…
— Одно только — жаль расстаться… Один ведь он у меня, — только свету и радости!.. — произнес полковник, и у него уж навернулись слезы
на глазах.
— Дядя, что такое облака? — спросил он, взмахнув
глазами на небо.
— Я желала бы взять ее
на воспитание к себе; надеюсь, добрый друг, вы не откажете мне в этом, — поспешила прибавить княгиня; у нее уж и дыхание прервалось и слезы выступили из
глаз.
— Что ж ты стоишь?.. — проговорил полковник, вскидывая
на него свои серые навыкате
глаза.
Павел перешел в седьмой класс и совсем уже почти стал молодым человеком:
глаза его приняли юношеский блеск, курчавые волосы красиво падали назад,
на губах виднелись маленькие усики. В один день, когда он возвратился из гимназии, Ванька встретил его, как-то еще глупее обыкновенного улыбаясь.
— Ужасно скучаю, Еспер Иваныч; только и отдохнула душой немного, когда была у вас в деревне, а тут бог знает как живу!.. — При этих словах у m-me Фатеевой как будто бы даже навернулись слезы
на глазах.
— Что делать! Вам тяжкий крест богом назначен! — проговорил Еспер Иваныч, и у него тоже появились
на глазах слезы.
— Ты играешь? — спросила его Мари, уставив
на него с некоторым удивлением свои голубые
глаза.
— Да, — отвечал он, напротив, уставляя
на нее
глаза свои.
Мари ничего
на это не сказала и потупила только
глаза. Вскоре пришел Павел; Мари по крайней мере с полчаса не говорила ему о своем переезде.
Павел взмахнул
на него
глазами.
— Как в Москву? — спросил полковник, встрепенувшись и вскинув
на Ваньку свои
глаза.
— То было, сударь, время, а теперь — другое: меня сейчас же, вон, полковой командир солдату
на руки отдал… «Пуще
глазу, говорит, береги у меня этого дворянина!»; так тот меня и умоет, и причешет, и грамоте выучил, — разве нынче есть такие начальники!
Это было несколько обидно для его самолюбия; но, к счастью, кадет оказался презабавным малым: он очень ловко (так что никто и не заметил) стащил с вазы апельсин, вырезал
на нем
глаза, вытянул из кожи нос, разрезал рот и стал апельсин слегка подавливать; тот при этом точь-в-точь представил лицо человека, которого тошнит.
— Другого?.. — сказал Павел, уставляя
на нее веселые
глаза.
— Всегда к вашим услугам, — отвечал ей Павел и поспешил уйти. В голове у него все еще шумело и трещало; в
глазах мелькали зеленые пятна; ноги едва двигались. Придя к себе
на квартиру, которая была по-прежнему в доме Александры Григорьевны, он лег и так пролежал до самого утра, с открытыми
глазами, не спав и в то же время как бы ничего не понимая, ничего не соображая и даже ничего не чувствуя.
Полковник, начавший последнее время почти притрухивать сына,
на это покачал только головой и вздохнул; и когда потом проводил, наконец, далеко еще не оправившегося Павла в Москву, то горести его пределов не было: ему казалось, что у него нет уже больше сына, что тот умер и ненавидит его!.. Искаженное лицо солдата беспрестанно мелькало перед
глазами старика.
Макар Григорьев говорил все это грубым и почти сердитым голосом, а между тем у него слезы даже выступили
на его маленьких и заплывших
глазах.
Он чувствовал, что простая вежливость заставляла его спросить дядю о Мари, но у него как-то язык
на это не поворачивался. Мысль, что она не вышла замуж, все еще не оставляла его, и он отыскивал
глазами в комнате какие-нибудь следы ее присутствия, хоть какую-нибудь спицу от вязанья, костяной ножик, которым она разрезывала книги и который обыкновенно забывала в комнате дяди, — но ничего этого не было видно.
В дверях часовни Павел увидел еще послушника, но только совершенно уж другой наружности: с весьма тонкими очертаниями лица, в выражении которого совершенно не видно было грубо поддельного смирения, но в то же время в нем написаны были какое-то спокойствие и кротость; голубые
глаза его были полуприподняты вверх; с губ почти не сходила небольшая улыбка; длинные волосы молодого инока были расчесаны с некоторым кокетством; подрясник
на нем, перетянутый кожаным ремнем, был, должно быть, сшит из очень хорошей материи, но теперь значительно поизносился; руки у монаха были белые и очень красивые.
Неведомов между тем усадил свою спутницу рядом с собой и по временам, несмотря
на свои мягкие голубые
глаза, взглядывал
на нее каким-то пламенным тигром.
— Молния! — воскликнул он, открыв для этого
на мгновение
глаза, и, действительно, перед зрителями как бы сверкнула молния.
— Молния и гром! — проговорил он, вскрыл
глаза и затрещал, затем,
на всю комнату.
К Салову, между тем, пришел еще гость — какой-то совершенно черный господин, с черными, но ничего не выражающими
глазами, и весь в брильянтах: брильянты были у него в перстнях, брильянты
на часовой цепочке и брильянтовые запонки в рубашке.
Те
на это ничего не отвечали и потупили только
глаза.
По приезде к приходу,
на крыльце и
на паперти храма Павел увидал множество нищих, слепых, хромых, покрытых ранами; он поспешил раздать им все деньги, какие были при нем. Стоявший в самой церкви народ тоже кинулся ему в
глаза тем, что мужики все были в серых армяках, а бабы — в холщовых сарафанах, и все почти — в лаптях, но лица у всех были умные и выразительные.
Вакация Павла приближалась к концу. У бедного полковника в это время так разболелись ноги, что он и из комнаты выходить не мог. Старик, привыкший целый день быть
на воздухе, по необходимости ограничивался тем, что сидел у своего любимого окошечка и посматривал
на поля. Павел, по большей части, старался быть с отцом и развеселял его своими разговорами и ласковостью. Однажды полковник, прищурив свои старческие
глаза и посмотрев вдаль, произнес...
— Да, вот
на это они тоже мастерицы: мужу как раз
глаза выцарапают, — это их дело! — подхватил полковник. Вообще он был о всех женщинах не слишком высокого понятия, а об восточных — и в особенности.
Хорошо, что m-me Фатеева, смотревшая почти страстно
на Павла, услыша ее медвежью походку, успела мгновенно опустить
глаза в землю.
— Какая несносная женщина! — сказала она, показывая
глазами на становую.
— Я? — спросила она, уставив
на него немного сердитые
глаза.
— Я, — отвечал Павел дрожащим голосом; потом они сели
на диван и молчали; Павел почти что глупо смотрел
на Фатееву, а она держала
глаза опущенными вниз.
— Послушайте, — начала Фатеева (
на глазах ее появились слезы), — вы можете теперь меня не уважать, но я, клянусь вам богом, полюбила вас первого еще настоящим образом. В прежнем моем несчастном увлечении я больше обманывала самое себя, чем истинно что-нибудь чувствовала.
И она привела Павла в спальную Еспера Иваныча, окна которой были закрыты спущенными зелеными шторами, так что в комнате царствовал полумрак.
На одном кресле Павел увидел сидящую Мари в парадном платье, приехавшую, как видно, поздравить новорожденного. Она похудела очень и заметно была страшно утомлена. Еспер Иваныч лежал, вытянувшись, вверх лицом
на постели;
глаза его как-то бессмысленно блуждали по сторонам; самое лицо было налившееся, широкое и еще более покосившееся.
Он только взглянул
на него ненадолго, а потом и отвел от него в сторону свои
глаза.
Стоявшая тут же в комнате, у ног больного, Анна Гавриловна ничем уже и не помогала Марье Николаевне и только какими-то окаменелыми
глазами смотрела
на своего друга.
Вскоре раздалось довольно нестройное пение священников. Павла точно ножом кольнуло в сердце. Он взглянул
на Мари; она стояла с полными слез
глазами, но ему и это показалось притворством с ее стороны.
— Каких господ? — спросила Мари, уставив
на него уже окончательно удивленные
глаза.
Вихров поспешил встать, зажечь свечу, надеть
на себя платье и отпереть дверь.
На пороге номера он увидел Анну Ивановну, всю дрожащую и со слезами
на глазах.
— К матери в деревню хочу ехать, — проговорила Фатеева, и
на глазах у нее при этом выступили слезы.
— Сделайте милость! — сказал Павел, смотря с удовольствием
на ее черные
глаза, которые так и горели к нему страстью. — Только зачем, друг мой, все эти мучения, вся эта ревность, для которой нет никакого повода? — сказал он, когда они ехали домой.
Вечером он садился составлять лекции или читал что-нибудь. Клеопатра Петровна помещалась против него и по целым часам не спускала с него
глаз. Такого рода жизнь барина и Ивану, как кажется, нравилась; и он, с своей стороны, тоже продолжал строить куры горничной Фатеевой и в этом случае нисколько даже не стеснялся; он громко
на все комнаты шутил с нею, толкал ее… Павел однажды, застав его в этих упражнениях, сказал ему...
— Оттого, что мне не до того теперь… не до театров ваших, — проговорила Каролина Карловна и потупилась;
на глазах у ней навернулись слезы.
— «О, вижу ясно, что у тебя в гостях была царица Маб!» — все тут же единогласно согласились, что они такого Меркуцио не видывали и не увидят никогда. Грустный Неведомов читал Лоренцо грустно, но с большим толком, и все поднимал
глаза к небу. Замин, взявший
на себя роль Капулетти, говорил каким-то гортанным старческим голосом: «Привет вам, дорогие гости!» — и больше походил
на мужицкого старосту, чем
на итальянского патриция.
У ней тоже навернулись
на глазах слезы.
— Э, что тут говорить, — начал снова Неведомов, выпрямляясь и растирая себе грудь. — Вот, по-моему, самое лучшее утешение в каждом горе, — прибавил он, показывая
глазами на памятники, — какие бы тебя страдания ни постигли, вспомни, что они кончатся и что ты будешь тут!
Неточные совпадения
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными
глазами // В то время
на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Под ним (как начинает капать // Весенний дождь
на злак полей) // Пастух, плетя свой пестрый лапоть, // Поет про волжских рыбарей; // И горожанка молодая, // В деревне лето провождая, // Когда стремглав верхом она // Несется по полям одна, // Коня пред ним остановляет, // Ремянный повод натянув, // И, флер от шляпы отвернув, //
Глазами беглыми читает // Простую надпись — и слеза // Туманит нежные
глаза.
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; //
Глаза внимательной девицы // Устремлены
на них живей. // Татьяна видит с трепетаньем, // Какою мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, // В чем молча соглашался он. //
На их полях она встречает // Черты его карандаша. // Везде Онегина душа // Себя невольно выражает // То кратким словом, то крестом, // То вопросительным крючком.
В продолжение всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько раз себе
глаза, желая увериться, не во сне ли он все это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки, смерть прокурора, которой причиною будто бы он, приезд генерал-губернатора — все это навело
на него порядочный испуг. «Ну, уж коли пошло
на то, — подумал он сам в себе, — так мешкать более нечего, нужно отсюда убираться поскорей».
Подъезжая ко двору, Чичиков заметил
на крыльце самого хозяина, который стоял в зеленом шалоновом сюртуке, приставив руку ко лбу в виде зонтика над
глазами, чтобы рассмотреть получше подъезжавший экипаж.