Неточные совпадения
— Мне говорил один очень хорошо знающий его человек, — начал барон, потупляясь и слегка дотрогиваясь своими красивыми, длинными руками до серебряных черенков вилки и ножа (голос барона
был при
этом как бы несколько нерешителен,
может быть, потому, что высокопоставленные лица иногда
не любят, чтобы низшие лица резко выражались о других высокопоставленных лицах), — что он вовсе
не так умен, как об нем обыкновенно говорят.
Госпожа Жиглинская долго после
этого ни о чем подобном
не говорила с дочерью и допекала ее только тем, что дня по два у них
не было ни обеда, ни чаю; хотя госпожа Жиглинская и
могла бы все
это иметь, если бы продала какие-нибудь свои брошки и сережки, но она их
не продавала.
— Ты мерзкая и негодная девчонка! — воскликнула она (в выражениях своих с дочерью госпожа Жиглинская обыкновенно
не стеснялась и называла ее иногда еще худшими именами). — У тебя на глазах мать
может умирать с голоду, с холоду, а ты в
это время
будешь преспокойно философствовать.
— Вы
не попробовали
этого, уверяю вас, а испытайте,
может быть, и понравится, тем более, что княгине давно хочется переехать в Петербург: она там родилась, там все ее родные: Москву она почти ненавидит.
Во-вторых, она ужасно боялась встретить в князе какие-нибудь аристократические тенденции и замашки, которых, конечно, она нисколько
не замечала в нем до сих пор; но,
может быть, в
этом случае он маскировался только или даже сам пока
не сознавал своих природных инстинктов.
Во всем
этом объяснении князь показался ей таким честным, таким бравым и благородным, но вместе с тем несколько сдержанным и как бы
не договаривающимся до конца. Словом, она и понять хорошенько
не могла, что он за человек, и сознавала ясно только одно, что сама влюбилась в него без ума и готова
была исполнить самое капризнейшее его желание, хоть бы
это стоило ей жизни.
Дело в том, что, как князь ни старался представить из себя материалиста, но, в сущности, он
был больше идеалист, и хоть по своим убеждениям твердо
был уверен, что одних только нравственных отношений между двумя любящимися полами
не может и
не должно существовать, и хоть вместе с тем знал даже, что и Елена точно так же
это понимает, но сказать ей о том прямо у него никак
не хватало духу, и ему казалось, что он все-таки оскорбит и унизит ее
этим.
—
Это не пустые слова, Елена, — возражал, в свою очередь, князь каким-то прерывистым голосом. — Я без тебя жить
не могу! Мне дышать
будет нечем без твоей любви! Для меня воздуху без
этого не будет существовать, — понимаешь ты?
Первые ее намерения
были самые добрые — дать совет князю, чтобы он как можно скорее послал
этим беднякам денег; а то он, по своему ротозейству, очень
может быть, что и
не делает
этого…
Покуда княгиня приводила себя в порядок, Анна Юрьевна ходила взад и вперед по комнате, и мысли ее приняли несколько иное течение: прежде видя князя вместе с княгиней и принимая в основание, что последняя
была tres apathique, Анна Юрьевна считала нужным и неизбежным, чтобы он имел какую-нибудь альянс на стороне; но теперь, узнав, что он уже имеет таковую, она стала желать, чтобы и княгиня полюбила кого-нибудь постороннего, потому что женщину, которая верна своему мужу, потому что он ей верен, Анна Юрьевна еще несколько понимала; но чтобы женщина оставалась безупречна, когда муж ей изменил, —
этого даже она вообразить себе
не могла и такое явление считала почти унижением женского достоинства; потому, когда княгиня, наконец, вышла к ней, она очень дружественно встретила ее.
— О, ma chere, quelle folie!.. [моя дорогая, какое безумие! (франц.).] Как будто бы какая-нибудь женщина
может говорить так!
Это все равно, что если бы кто сказал, qu'il ne sait pas manger!.. [что он
не умеет
есть! (франц.).]
Ей, по преимуществу, хотелось познакомить княгиню с Химским, который
был очень смелый и дерзкий человек с женщинами, и Анна Юрьевна без искреннего удовольствия вообразить себе
не могла, как бы
это у них вдруг совершенно неожиданно произошло: Анна Юрьевна ужасно любила устраивать подобные неожиданности.
Елена все
это время полулежала в гостиной на диване: у нее страшно болела голова и на душе
было очень скверно. Несмотря на гнев свой против князя, она начинала невыносимо желать увидеть его поскорей, но как
это сделать: написать ему письмо и звать его, чтобы он пришел к ней,
это прямо значило унизить свое самолюбие, и, кроме того, куда адресовать письмо? В дом к князю Елена
не решалась, так как письмо ее
могло попасться в руки княгини; надписать его в Роше-де-Канкаль, — но придет ли еще туда князь?
— Ну, когда
не может, так и сиди там себе! — сказал князь резко, и вместе с тем очень ясно
было видно, до какой степени он сам хорошо сознавал, что ему следовало съездить к старушке, и даже желал того, но все-таки
не мог этого сделать по известной уже нам причине.
Она все обдумывала, как бы ей поскорее начать с Елпидифором Мартынычем тот разговор, который ей хотелось, и никак
не могла придумать; но Елпидифор Мартыныч сам помог ей в
этом случае: он, как врач,
может быть, и непрозорлив
был, но как человек — далеко видел!
Будь князь понастойчивей, он,
может быть, успел бы втолковать ей и привить свои убеждения, или, по крайней мере, она стала бы притворяться, что разделяет их; но князь, как и с большей частью молодых людей
это бывает, сразу же разочаровался в своей супруге, отвернулся от нее умственно и
не стал ни слова с ней говорить о том, что составляло его
суть, так что с
этой стороны княгиня почти
не знала его и видела только, что он знакомится с какими-то странными людьми и бог знает какие иногда странные вещи говорит.
— Восемь штук таких бриллиантов!.. Восемь штук! — восклицал барон. — Какая грань, какая вода отличная! — продолжал он с каким-то даже умилением, и в
этом случае в нем,
может быть, даже кровь сказывалась, так как предание говорило, что
не дальше как дед родной барона
был ювелир и торговал на Гороховой, в небольшой лавочке, золотыми вещами.
В Троицком трактире барон
был поставлен другом своим почти в опасное для жизни положение: прежде всего
была спрошена ботвинья со льдом; барон страшно жаждал
этого блюда и боялся; однако, начал его
есть и с каждым куском ощущал блаженство и страх; потом князь хотел закатить ему двухдневалых щей, но те барон попробовал и решительно
не мог есть.
— Нет, у целого общества никак
не может быть этого, — возразила ему, в свою очередь, Елена, — всегда найдется на девять человек десятый, у которого
будет этот рефлекс.
— Мне,
может быть, ничего бы
этого перед вами, как перед начальницей моей,
не следовало говорить! — произнесла Елена, с веселою покорностью склоняя перед Анной Юрьевной голову.
— Как
не больна? — воскликнула княгиня с удивлением, — ты после
этого какой-то уж жестокий человек!.. Вспомни твои поступки и пойми, что
не могу же я
быть здорова и покойна! Наконец, я требую, чтобы ты прямо мне сказал, что ты намерен делать со мной.
— Именно вытурят из Москвы!.. — согласилась с удовольствием княгиня. — И потом объясните вы
этой девчонке, — продолжала она, — что
это верх наглости с ее стороны — посещать мой дом; пусть бы она видалась с князем, где ей угодно, но
не при моих, по крайней мере, глазах!.. Она должна же хоть сколько-нибудь понять, что приятно ли и легко ли
это мне, и, наконец, я
не ручаюсь за себя: я,
может быть, скажу ей когда-нибудь такую дерзость, после которой ей совестно
будет на свет божий смотреть.
Вследствие таковых качеств, успех его в литературе
был несомненный: публика начала его знать и любить; но зато журналисты скоро его разлюбили: дело в том, что, вступая почти в каждую редакцию, Миклаков, из довольно справедливого,
может быть, сознания собственного достоинства и для пользы самого же дела, думал там овладеть сейчас же умами и господствовать, но
это ему
не совсем удавалось; и он, обозлившись, обыкновенно начинал довольно колко отзываться и об редакторах и об их сотрудниках.
Прочитывая все
это, Миклаков только поеживался и посмеивался, и говорил, что ему все
это как с гуся вода, и при
этом обыкновенно почти всем спешил пояснить, что он спокойнейший и счастливейший человек в мире, так как с голоду умереть
не может, ибо выслужил уже пенсию, женской измены
не боится, потому что никогда и
не верил женской верности [Вместо слов «женской измены
не боится, потому что никогда и
не верил женской верности»
было: «женской измены
не боится, потому что сам всегда первый изменяет».], и, наконец, крайне доволен своим служебным занятием, в силу того, что оно все состоит из цифр, а цифры, по его словам,
суть самые честные вещи в мире и никогда
не лгут!
Княгиня на
это молчала. Она отовсюду, наконец, слышала, что Жиглинские
были ужасно дрянные люди, и она понять одного только
не могла, каким образом князь
мог сблизиться с ними?
Наконец, явилась и Елена, по обыкновению, с шиком одетая, но — увы! — полнота ее талии
была явно заметна, и
это, как кажется, очень сильно поразило княгиню, так что она при виде Елены совладеть с собой
не могла и вся вспыхнула, а потом торопливо начала хлопотать, чтобы устроить поскорее танцы, в которых и разделились таким образом: княгиня стала в паре с бароном, князь с Еленой, г-жа Петицкая с своим Архангеловым, а Анна Юрьевна с Миклаковым.
На
это молодой человек ничего
не сказал, боясь,
может быть, опять как-нибудь провраться.
Какого рода
это чувство — я
не знаю;
может быть,
это ревность, и согласен, что ревность — чувство весьма грубое, азиатское, средневековое, но, как бы то ни
было, оно охватывает иногда все существо мое.
— Нисколько!.. Нисколько!.. Вы должны извиняться передо мною совершенно в другом!.. — воскликнула княгиня, и голос ее в
этом случае до того
был искренен и правдив, что князь невольно подумал: «Неужели же она невинна?» — и вместе с тем он представить себе без ужаса
не мог, что теперь делается с Еленой.
Елизавета Петровна, усевшаяся невдалеке от Елены, употребляла
было все усилия, чтобы прочесть то, что пишет Елена, но, по малограмотству своему, никак
не могла этого сделать.
— Наконец, князь объясняет, что он органически, составом всех своих нервов,
не может спокойно переносить положение рогатого мужа! Вот вам весь сей человек! — заключил Миклаков, показывая Елене на князя. — Худ ли, хорош ли он, но принимайте его таким, как он
есть, а вы, ваше сиятельство, — присовокупил он князю, — извините, что посплетничал на вас;
не из злобы
это делал, а ради пользы вашей.
Ее
не на шутку начинали сердить
эти злые отзывы Миклакова о князе. Положим, она сама очень хорошо знала и понимала, что князь дурно и,
может быть, даже нечестно поступает против нее, но никак
не желала, чтобы об
этом говорили посторонние.
— Пишут во всяком!.. — проговорила Анна Юрьевна, и при
этом ей невольно пришла в голову мысль: «Княгиня, в самом деле,
может быть, такая еще простушка в жизни, что до сих пор
не позволила барону приблизиться к себе, да, пожалуй, и совсем
не позволит», и вместе с тем Анне Юрьевне кинулось в глаза одно, по-видимому, очень неважное обстоятельство, но которое, тем
не менее, она заметила.
— Очень
может быть, даже опасное! Mais que devons nous faire, nous autres femmes [Но что мы, женщины, должны делать (франц.).], если мы в
этом ничего
не понимаем!
— Позвольте мне, хоть,
может быть,
это и
не совсем принято, предложить вам себя, — начал барон, несколько запинаясь и конфузясь. — Я службой и петербургским климатом очень расстроил мое здоровье, а потому хочу год или два отдохнуть и прожить даже в Москве; но, привыкнув к деятельной жизни, очень рад
буду чем-нибудь занять себя и немножко ажитировать.
«Печатая
это, — гласила статья далее, — мы надеемся, что лица, поставленные блюсти за нравственностью юных воспитанниц, для которых такой пример
может быть пагубен на всю их жизнь,
не преминут немедля же вырвать из педагогической нивы подобный плевел!»
Здесь он прежде всего написал княгине записку: «По разного рода делам моим, я
не мог до сего времени
быть у вас; но если вы позволите мне сегодняшний день явиться к вам в качестве вашего партнера, то я исполнил бы
это с величайшим удовольствием».
Елпидифора Мартыныча разбудили и доложили ему, что его зовут от князя Григорова к г-же Жиглинской. Он уже слышал, что Елена больше
не жила с матерью, и понял так, что
это, вероятно, что-нибудь насчет родов с ней происходит. Первое его намерение
было не ехать и оставить
этих господ гордецов в беспомощном состоянии; но мысль, что
этим он
может возвратить себе практику в знатном доме Григоровых, превозмогла в нем
это чувство.
— Я. На волоске ее жизнь
была… Три дня она
не разрешалась… Всех модных докторов объехали, никто ничего
не мог сделать, а я, слава богу, помог без ножа и без щипцов, — нынче ведь очень любят
этим действовать, благо инструменты стали светлые, вострые: режь ими тело человеческое, как репу.
— Целую тысячу, — повторил Елпидифор Мартыныч, неизвестно каким образом сосчитавший, сколько ему князь давал. — Но я тут, понимаете, себя
не помнил — к-ха!.. Весь исполнен
был молитвы и благодарности к богу — к-ха… Мне даже, знаете, обидно
это показалось: думаю, я спас жизнь — к-ха! — двум существам, а мне за
это деньгами платят!.. Какие сокровища
могут вознаградить за то?.. «
Не надо, говорю, мне ничего!»
— Плохо-то, плохо! Конечно, что на первых порах слова родительские им покажутся неприятными, ну, а потом, как обдумаются, так,
может быть, и сделают по-ихнему; я, вы знаете, для вас делал в
этом отношении, сколько только
мог, да и вперед — к-ха!.. — что-нибудь сделаю, —
не откажитесь уж и вы, по пословице: долг платежом красен!
— Одну только вашу капризную волю и желание, потому что предмета
этого вы
не изучали,
не знаете хорошо; тогда как родители, действующие по здравому смыслу, очень твердо и положительно
могут объяснить своим детям: «Милые мои, мы вас окрестили православными, потому что вы русские, а в России всего удобнее
быть православным!»
— Но я вас прошу, по крайности… — начал
было отец Иоанн и
не мог докончить, потому что в
это время Елизавета Петровна позвала Миклакова к Елене.
—
Не знаю,
может быть,
это от ее эксцентричности происходит; но про нее, в самом деле, рассказывают ужасные вещи, — вмешалась в разговор г-жа Петицкая.
«Она все еще, кажется, изволит любить мужа, — думал он, играя в карты и взглядывая по временам на княгиню, — да и я-то хорош, — продолжал он, как-то злобно улыбаясь, — вообразил, что какая-нибудь барыня
может заинтересоваться мною: из какого черта и из какого интереса делать ей
это?.. Рожицы смазливой у меня нет; богатства — тоже; ловкости военного человека
не бывало; физики атлетической
не имею.
Есть некоторый умишко, — да на что он им?.. В сем предмете они вкуса настоящего
не знают».
— То
есть я
не прогнан: значит, я
могу растолковать
это совершенно в мою пользу?
Княгиня и на
это хотела сказать, что зачем же навсегда, что она вовсе
не желает
этого и что
этого никогда
быть даже
не может, но ничего, однако,
не сказала.
—
Не может быть! — возразил князь искренно встревоженным голосом. — Но что же
это, от любви, что ли, опять какой-нибудь? — присовокупил он, смотря, по преимуществу, с удивлением на воспаленные глаза Миклакова и на его перепачканные в пуху волосы.
По своей доброте, она готова
была пожертвовать собою, чтобы только спасти его; но как
это сделать, она решительно
не могла понять.
Действовал он, как мы знаем, через Анну Юрьевну; но в настоящее время никак
не мог сделать того, потому что когда Анна Юрьевна вышла в отставку и от новой попечительницы Елпидифору Мартынычу, как любимцу бывшей попечительницы, начала угрожать опасность
быть спущенным, то он, чтобы спастись на своем месте, сделал ей на Анну Юрьевну маленький доносец, которая, случайно узнав об
этом, прислала ему с лакеем сказать, чтобы он после того и в дом к ней
не смел показываться.