Неточные совпадения
«Вот оно, какую передрягу наделал, — думал Иван Александрыч, — делать нечего, побожился. Охо-хо-хо! Сам, бывало, в полку жиду в ноги кланялся, чтобы не сказывал! Подсмотрел, проклятый Иуда, как на чердаке целовался. Заехать было к Уситковым, очень просили
сказать, если
граф к кому-нибудь поедет!» — заключил он и поехал рысцой.
—
Граф Сапега приехал, друг вашего отца, будьте с ним полюбезнее, он человек богатый, —
сказал он Анне Павловне. Та пошла. Приезд
графа ее несколько обрадовал. Она помнила, что отец часто говорил о добром
графе, которого он пользовался некоторой дружбой и который даже сам бывал у них в доме.
— Браво! — вскричал
граф. — А вы что
скажете, Анна Павловна?
— Позвольте мне,
граф, приехать к вам в понедельник, —
сказала она, — я чувствую себя не так здоровою.
— Завтра, часу в двенадцатом, вы поедете к
графу, —
сказал Мановский, оставшись один с женой, — а я после.
— Что такое за поручение? — продолжала Уситкова. — А поручение, говорит,
сказать Михайлу Егорычу, чтоб он завтрашний день был дома, потому что
граф хочет завтра к нему приехать. «Как, говорит Карп Федорыч, да являлся ли сам Михайло Егорыч к
графу?» — «Нет, говорит, да уж его сиятельству по доброте его души так угодно, потому что Анна Павловна ему крестница». Ну, мы, — так я и Карп Федорыч, ну, может быть, и крестница.
— Напрасно вы рассказываете при этих дворянишках, —
сказал исправник, показывая глазами на ушедшего молодого человека, — как раз перенесут
графу.
— Кто вам
сказал это,
граф?
— Умоляю вас,
граф, не унижайте меня; я несчастлива и без того! —
сказала она, заливаясь слезами, и столько глубоких страданий, жалоб и моления, столько чистоты и непорочности сердца послышалось в этих словах, что Сапега, несмотря на свое увлечение, как бы невольно остановился.
— Не торгуйся, —
сказал нетерпеливо
граф.
— Да, ты, — продолжал
граф. — Ты видел, что жена твоего соседа гибнет, и не предуведомил мужа, чтобы тот мог и себя и ее спасти. Тебе следует
сказать, и
сказать как можно скорее, Мановскому.
Граф из ревности велел присматривать за нею Ивану Александрычу, который застал молодых людей в лесу и
сказал об этом Мановскому.
— Мне кажется,
граф любит тебя просто, —
сказал он, — иначе к чему бы ему предлагать при теперешних обстоятельствах свое участие?
—
Граф вам обещал покровительство; попросите у
графа, —
сказал Савелий.
— Дамы, вероятно, боятся обеспокоить вас,
граф, —
сказала с жеманною улыбкою вдова.
— Поздравьте меня, Михайло Егорыч, —
сказала она, — ко мне завтра будет
граф.
Мановский уехал, поклонясь хозяину и
графу и
сказав что-то на ухо Клеопатре Николаевне.
— Отчего вы нам,
граф, не дадите бала? —
сказала она.
— Во-первых, я думал о моей службе в Петербурге. Я буду получать две тысячи рублей серебром, эта верно, —
граф сказал. И если к этому прибавить мои тысячу рублей серебром, значит, я буду иметь три тысячи рублей — сумма весьма достаточная, чтобы жить вдвоем.
Граф тоже возвратился домой в каком-то странном расположении духа. «Однако мне здесь не так скучно, как я ожидал», —
сказал он, усаживаясь на диван. Но потом сделал презрительную гримасу и задумался.
—
Граф, чем мне отблагодарить вас? —
сказал Эльчанинов.
— Простите меня и ее, мой добрый Савелий Никандрыч, — подхватил он, протягивая приятелю руку, — но что ж делать, если, кроме вас и
графа, у нас никого нет в мире. Вас бог наградит за ваше участие. Дело теперь уже не в том: уехать я должен, но каким образом я
скажу об этом Анете, на это меня решительно не хватит.
— Позвольте уж и мне, ваше сиятельство, —
сказал Савелий, влезая вслед за
графом в экипаж.
Граф прошел в свой кабинет; его беспокоило, что
скажет Анна Павловна, пришедши в чувство, и не захочет ли опять вернуться в Коровино.
— Вам здесь покойнее, Анна Павловна, —
сказал Савелий. —
Граф нарочно перевез вас; он очень заботится, пригласил медика, и вот вам уж лучше.
— И вы мне дороги, —
сказал двусмысленно
граф.
— Теперь я понимаю,
граф, —
сказала она, — я забыта… презрена… вы смеетесь надо мной!.. За что же вы погубили меня, за что же вы отняли у меня спокойную совесть? Зачем же вы старались внушить к себе доверие, любовь, которая довела меня до забвения самой себя, своего долга, заставила забыть меня, что я мать.
—
Граф! Я вижу, вы хотите обижать меня, но это ужасно! Если вы разлюбили меня, то
скажите лучше прямо.
Ему писали, что, по приказанию его, Эльчанинов был познакомлен, между прочим, с домом Неворского и понравился там всем дамам до бесконечности своими рассказами об ужасной провинции и о смешных помещиках, посреди которых он жил и живет теперь
граф, и всем этим заинтересовал даже самого старика в такой мере, что тот велел его зачислить к себе чиновником особых поручений и пригласил его каждый день ходить к нему обедать и что, наконец, на днях приезжал сам Эльчанинов, сначала очень расстроенный, а потом откровенно признавшийся, что не может и не считает почти себя обязанным ехать в деревню или вызывать к себе известную даму, перед которой просил даже солгать и
сказать ей, что он умер, и в доказательство чего отдал послать ей кольцо его и локон волос.
— Тише, бога ради, тише, — начал
граф, — я пришел к вам говорить, я буду говорить о Валерьяне Александрыче, я о нем вам
скажу.
— О Валере?.. Вы от Валера получили письмо? Он меня, верно, зовет, —
сказала Анна Павловна, приподымаясь. — Покажите мне письмо, дайте мне поскорее. Боже! Неужели это правда? Дайте, где оно у вас? — И она хватала
графа за руки.
—
Граф, выйдите вон! —
сказала Анна Павловна с какой-то несвойственной твердостью. — Вы нарочно сюда пришли, выйдите, иначе я закричу, вы обманываете меня, вы не получили письма.
— Его сиятельство приказали вам отдать письмо! —
сказал камердинер, подавая ему письмо
графа.