Неточные совпадения
Как можно
было поверить, что молодая бедная девушка не
захотела стать полноправной хозяйкой в доме такого богача?..
Последнее мое вам слово:
будет Дунюшка жить в обители, и я с ней
буду, исполню завет Оленушкин, не
захотите, чтоб я
была при ней, дня в дому у вас не останусь…
Дома совсем не то: в немногих купеческих семействах уездного городка ни одной девушки не
было, чтобы подходила она к Дуне по возрасту, из женщин редкие даже грамоте знали; дворянские дома
были для Дуни недоступны — в то время не только дворяне еще, приказный даже люд, уездные чиновники, смотрели свысока на купцов и никак не
хотели равнять себя даже с теми, у кого оборотов бывало на сотни тысяч.
— Дело непривычное, — улыбаясь на дочь, молвил Марко Данилыч. — Людей-то мало еще видала. Город наш махонький да тихой, на улицах ни души, травой поросли они. Где же Дунюшке
было людей видеть?.. Да ничего, обглядится, попривыкнет маленько. Согрешить
хочу, в цирк повезу, по театрам поедем.
То вдруг вышел он из береговых кустов, то перерезывает реку в легкой лодочке, то входит в ее каюту, то с яростью отталкивает армянина, когда тот нагнулся
было к ней и, крепко обняв,
хочет целовать ее…
Весело захохотали рабочие и, нахватав поленьев, принялись за работу. Дядя Архип стал
было их останавливать: что-де вы, лешие, убийства, что ли,
хотите?
— Нельзя мне нонешний год на караване жить, — прихлебывая чай, отвечал Марко Данилыч. — Дочку привез с собой,
хочу ей показать Макарьевскую. В каюте
было бы ей беспокойно. Опять же наши товары на этот счет не больно подходящие — не больно пригоже попахивают.
— Что, Онисим Самойлыч?.. Как
будут ваши делишки? Какие цены на рыбу
хотите установить?
— Что ж из того?.. — ответил Орошин. — Все-таки рыбно решенье о ту пору
будет покончено. Тогда,
хочешь не
хочешь, продавай по той цене, каку ты нашему брату установишь… Так-то, сударь, Марко Данилыч!.. Мы теперича все тобой только и дышим… Какие цены ни установишь, поневоле тех
будем держаться… Вся Гребновская у тебя теперь под рукой…
А помня завсегда, что тятеньке покойнику вы
были приятелем, хлеб-соль с ним важивали и, кажется, даже бывали у вас общие дела,
хочу на сей раз вам услужить.
Немного пришлось отдыха на его долю. Еще к ранним обедням не начинали благовеста, как, наспех одевшись, чуть не бегом побежал он к Доронину. Зиновий Алексеич один еще
был на ногах. Когда вошел к нему Марко Данилыч, он только что
хотел усесться за столик, где уж кипел самовар.
Обнесут рассевшийся народ чаркой другой и ломтями хлеба, испеченного из новой ржи, потом подадут солонины с квасом, с творогом и кашу с маслом, а перед каждым кушаньем браги да пива
пей сколько
хочешь.
— Славы мира, должно
быть, восхотели, тесного пути не желают, пространным шествовать
хотят.
— Еще
будучи в Питере, — говорила Таифа, — отписала я матушке, что
хотя, конечно, и жаль
будет с Комаровом расстаться, однако ж вконец сокрушаться не след. Доподлинно узнала я, что выгонка
будет такая же, какова
была на Иргизе. Часовни, моленные, кельи порушат, но хозяйства не тронут. Все останется при нас. Как-нибудь проживем. В нашем городке матушка места купила. После Ильина дня
хотела туда и кельи перевозить, да вот эти неприятности, да матушкины болезни задержали…
Написать-то Доронин написал, а дела кончить не
хочет, — дождусь, говорит, какое от Меркулова
будет решенье.
— То-то и
есть, — молвил Дмитрий Петрович. — Намедни на том же тюлене
хотели Марка Данилыча провести… Я его тогда выручил, в нашем Рыбном трактире при всех показал ему письмо из Петербурга… Оно со мной.
— Скоро покончит, Татьяна Андревна, скоро, — молвил Дмитрий Петрович. — Орошин
хочет скупать, охота ему все, что ни
есть в привозе тюленя́, к своим рукам подобрать. Статья обозначилась выгодная. Недели две назад про тюленя и слушать никто не
хотел, теперь с руками оторвут.
— Ежели
хотите, пожалуй, позавтракаем вместе, теперь же и время, — сказал Меркулов. — Только наперед уговор: ни вы меня, ни я вас не угощаем — все расходы пополам. Еще другой уговор: цена на тюлень та, что
будет завтра на бирже у Макарья, а теперь про нее и речей не заводить.
— Да ей-Богу же, в горло кусок не пройдет. Я так с вами давеча назавтракался, что, кажется, и завтрашний день
есть не
захочу.
— Я уже сказал, что вовсе
есть не
хочу, — ответил Меркулов.
— Капиталов на то не хватает, ваше степенство, — подхватил разбитной половой, лукаво поводя глазами то на Морковникова, то на Меркулова. — Удостойте
хотя маленьким каким капитальцем — Червонцевым бы стал прозываться, оно б и сходней
было с настоящим-то нашим прозваньем.
— А ты слушай, что дальше-то со мной
было, — продолжал Дмитрий Петрович. — Поехал я домой — хвать, на мосту рогатки, разводят, значит… Пешком
было хотел идти — не пускают. «Один, говорят, плашкот уж совсем выведен». Нечего делать, я на перевоз… Насилу докликался князей, пошел к лодке, поскользнулся да по глине, что по масленичной горе, до самой воды прокатился… Оттого и хорош стал, оттого тебя и перепачкал. А знаешь ли что, Никита Сокровенный?..
— Видишь! — вскликнул он, входя к Меркулову и поднимая кверху бутылку. — Стоит только
захотеть, все можно доспеть!.. Холодненького не достал — так вот хоть этой немецкой кислятиной поздравлю друга любезного… Ай, батюшки!.. Как же это?.. Посудины-то нет… Из чего пить-то станем?.. А!.. Нашел!
— Мы с тобой не доживем, хоть бы писано на роду нам
было по сотне годов прожить… Сразу старых порядков не сломаешь. Поломать сильной руке, пожалуй, и можно, да толку-то из того не выйдет… Да
хотя бы и завелись новые порядки, так разве Орошины да Смолокуровы так вдруг и переведутся?.. Станут только потоньше плутовать, зато и пошире.
Чуть-чуть отлегло от сердца у Петра Степаныча, но не совсем успокоили его слова Сурмина. Знал он, что Фленушка, если
захочет, нá людях
будет одна, дома другая.
— Ну согласилась
было, а там через сколько-то дней опять: «Не
хочу да не
хочу…» Ну и пошумела, опечалила матушку…
Тогда,
хочешь не
хочешь, смиренницей
будь.
— Что ж? — покачав печально головою, сказала Манефа. — Не раз я тебе говорила втайне — воли с тебя не снимаю… Втайне!.. Нет, не то я
хотела сказать — из любви к тебе, какой и понять ты не можешь,
буду, пожалуй, и на разлуку согласна… Иди… Но тогда уж нам с тобой в здешнем мире не видеться…
— Зачем, я тебя спрашиваю, зачем ты приехал сюда? — в сильном раздраженье она говорила. — Баловаться по-прежнему?.. Куролесить?.. Не стану, не
хочу…
Будет с тебя!.. Зачем же ты кажешь бесстыжие глаза свои мне?
— Сиротки ведь они, матушка, пить-есть тоже
хотят, одним подаяньем только и живут, — промолвил на то Петр Степаныч.
О Фленушке задумался. «Отчего это она слова со мной не
хотела сказать?.. Зачем заперлась, ставни даже закрыла? За какую провинность мою так осерчала?.. Кажется, я на все
был готов — третье лето согласья добиваюсь, а она все со своей сухою любовью… Надоел, видно, ей, прискучил… Или обнесли меня чем-нибудь?.. По обителям это как раз… На что на другое, а на сплетни да напраслину матери с белицами куда как досужи!..»
—
Захотел бы, так не минуту сыскал бы, а час и другой… — молвила Татьяна Андревна. — Нет, ты за него не заступайся. Одно ему от нас всех: «Забудь наше добро, да не делай нам худа». И за то спасибо скажем. Ну,
будет! — утоля воркотней расходившееся сердце, промолвила Татьяна Андревна. — Перестанем про него поминать… Господь с ним!..
Был у нас Петр Степаныч да сплыл, значит, и делу аминь… Вот и все, вот и последнее мое слово.
— Завтра же
будет она у тебя, — молвил Герасим. — И станешь ты учиться не самоучкой, не у мастерицы, я сам учить тебя стану…
Хочешь ли?
— Купец у нас тут
есть в городу, Смолокуров Марко Данилыч, — усмехнулась на затейный ответ своего любимчика Пелагея. — На него по нашей деревне все прядут. Богатеющий. Вишь, куда
захотел! — гладя по головке сына, обратилась она к нему. — Губа-то у тебя, видно, не дура.
Подходя к дому, Абрам поблагодарил тетку Арину за квас и беспокойство, сказал
было, что парнишка его ношу в избу к нему внесет, но Арина и слушать того не
захотела.
Говорили Чубаловы с тем, с другим мужиком порознь, говорили и с двумя, с тремя зарáз, и все соглашались, что
хотят из деревни их согнать не по-Божески, что это
будет и перед Богом грех, и перед добрыми людьми зазорно, но только что мир-народ в кучу сберется, иные речи от тех же самых мужиков зачнутся: «Вон из деревни!
Кроме старопечатных книг, в отысканном Чубаловым собранье
было больше двух десятков древних рукописей, в том числе шесть харатейных, очень редких,
хотя и неполных.
— Не под силу мне
будет, Марко Данилыч, — молвил на то Чубалов. — Денег-то велику́ больно сумму за книги требуют, а об рассрочке и слышать не
хотят, сейчас все деньги сполна на стол. Видно, надо
будет отказаться от такого сокровища.
— Видно, что надо
будет разойтись, — равнодушно проговорил Марко Данилыч и при этом зевнул с потяготой, — со скуки ли, от истомы ли — кто его знает. — Пошли тебе Господи тороватых да слепых покупателей, чтобы полторы тысячи тебе за все за это дали, а я денег зря кидать не
хочу.
— То совсем иное дело, — медленно, важно и спокойно промолвил Марко Данилыч. —
Был тогда у нас с тобой не повольный торг, а долгу платеж. Обойди теперь ты всю здешнюю ярманку, спроси у кого
хочешь, всяк тебе скажет, что так же бы точно и он с тобой поступил, ежели бы до него такое дело довелось. Иначе нельзя, друг любезный, на то коммерция. Понимаешь?
— Ну ладно, казенная так казенная, пусть
будет по-твоему: двадцать с рублем, — согласился наконец Смолокуров. — Только уж
хочешь не
хочешь, а на Божьем милосердии — оно ведь не казенное, — рублишко со счетов скощу. Ты и не спорь. Не бывать тому, чтоб ты хоть маленькой уступочки мне не сделал.
— С ума ты спятил? — вскрикнул Смолокуров и так вскрикнул, что все, сколько ни
было в лавке народу, обернулись на такого сердитого покупателя. — По двугривенному
хочешь за дрянь брать, — нимало тем не смущаясь, продолжал Марко Данилыч. — Окстись, братец!.. Эк что вздумал!.. Ты бы уж лучше сто рублев запросил, еще бы смешней вышло… Шутник ты, я вижу, братец ты мой… Да еще шутник-от какой… На редкость!
Тут Леска Баран наспех выскакивал, ниже пояса склонял белокурую курчавую голову, со всех ног на Васеньку бросился,
хочет его с копыт долой, да Васютка Черныш тут увертлив
был — вбок отскочил, Леску, как сноп, повалил, сел верхом на него…
— Грустит все, о чем-то тоскует, слова от нее не добьешься, — молвил Марко Данилыч. — Сама из дому ни шагу и совсем запустила себя. Мало ли каких у нее напасено нарядов — и поглядеть на них не
хочет… И рукоделья покинула, а прежде какая
была рукодельница!.. Только одни книжки читает, только над ними сидит.
Как
хотите, Марья Ивановна, гневайтесь, не гневайтесь, а уж я
буду униженно и слезно просить вас, в ножки стану кланяться и не встану, покамест не получу вашего согласия.
— То-то и
есть, Марко Данилыч, что мы только о земном помышляем, а о небесном совсем позабыли, да и знать его не
хотим, — сказала Марья Ивановна. — А на земле-то мы ведь только в гостях, к тому же на самый короткий срок, — настоящая-то наша жизнь ведь там.
Славная
была девчурка, только ее до меня еще очень опорочили на базаре, убить даже
хотели.
Хан распорядился живо — одного астраханца велел повесить, другому нос и уши окорнать, а меня помиловал, дай Бог ему здоровья, портить человека рослого не
захотел, а выше меня у него никого не
было.
— Истинную правду вам сказываю, вот как перед самим Христом, — вскликнул Терентий и перекрестился. — Опричь меня, других выходцев из хивинского полона довольно
есть — кого
хотите спросите; все они знают Мокея Данилыча, потому что человек он на виду — у хана живет.
— Сама не знаю и домыслиться не могу, что за сокровенные тайны, — в недоумении разводя руками, отвечала Дарья Сергевна. — А сдается, что тут что-то недоброе. Сбивает она нашу голубушку с пути истинного. В свою, должно
быть, великороссийскую церковь
хочет ее совратить. Вот чего боюсь, вот чего опасаюсь, Марко Данилыч… Как подумаю, так сердце даже кровью обольется, так и закипит… Ох, Господи, Господи!.. До каких бед мы дожили.