Неточные совпадения
Смолокуров вошел в комнату дочери проститься на сон грядущий. Как ни уверяла его Дуня, что ей лучше, что голова у ней больше
не болит, что
совсем она успокоилась,
не верил он, и, когда, прощаясь, поцеловал ее в лоб, крупная слеза капнула на лицо Дуни.
— Эх, горе-то какое! — вздохнул Сидорка. — Ну ин вот что: сапоги-то, что я в Казани купил, три целкача дал, вовсе
не хожены. Возьми ты их за пачпорт, а деньги, ну их к бесу — пропадай они
совсем, подавись ими кровопийца окаянный, чтоб ему ни дна, ни покрышки.
Сама еще
не вполне сознавая неправду, Дуня сказала, что без отца на нее скука напала. Напала та скука с иной стороны. Много думала Дуня о запоздавшем к обеду отце, часто взглядывала в окошко, но на память ее приходил
не родитель, а
совсем чужой человек — Петр Степаныч. Безотвязно представал он в ее воспоминаньях… Светлый образ красивого купчика в ярком, блестящем, радужном свете она созерцала…
Чтоб угодить ему, Петр Степаныч завел любимый его разговор про рыбную часть, но тем напомнил ему про бунт в караване… Подавляя злобу в душе, угрюмо нахмурив чело, о том помышлял теперь Марко Данилыч, что вот часа через два надо будет ехать к водяному, суда да расправы искать. И оттого
не совсем охотно отвечал он Самоквасову, спросившему: есть ли на рыбу покупатели?
— Уж как мне противен был этот тюлень, — продолжал свое Смолокуров. — Говорить даже про него
не люблю, а вот поди ж ты тут — пустился на него… Орошин, дуй его горой, соблазнил… Смутил, пес… И вот теперь по его милости
совсем я завязался.
Не поверишь, Зиновий Алексеич, как
не рад я тюленьему промыслу, пропадай он
совсем!.. Убытки одни… Рыба — дело иное: к Успеньеву дню расторгуемся, надо думать, а с тюленем до самой последней поры придется руки сложивши сидеть. И то половины с рук
не сойдет.
Видишь ли, у меня Дарья Сергевна, покойника брата Мокея невеста — по хозяйству золото, а по этой части
совсем никуда
не годится…
По образу жизни родителей Лиза с Наташей были удалены от сообщества мещанских девушек, потому и
не могли перенять от них вычурных приемов, приторных улыбок и
не совсем нравственных забав, что столь обычны в среде молодых горожанок низшего слоя.
Не дивили свах речи Татьяны Андревны — речи те были обычные, исстари заведенные; завсегда говорятся они, будь невеста хоть
совсем старуха, хоть такая перезрелая дева, по народному присловью, на том свете какой козлов пасти.
Хоть живи,
не живи, а годы возьмут свое — ослаб, одряхлел Федор Меркулыч и
совсем захилел, когда ему за половину восьмого десятка перевалило.
— Это так, — согласился Веденеев, — зато там по векселям-то
совсем другие порядки, чем у нас… У нас бы только скупить побольше чьих-нибудь векселей да прижать голубчика, чтоб пикнуть
не смел. А по банкам так любят у нас бронзовыми орудовать.
— Чему же смеяться-то тут? — холодно промолвил Марко Данилыч. —
Не лиха беда от такого несчастья и
совсем с ума своротить… Шутка сказать, цела баржа судака!.. На плохой конец, двадцать тысяч убытку.
Доронин
не сразу ответил, а Татьяна Андревна даже
совсем обомлела. Уставив на Смолокурова зоркий, пристальный взор, она думала: «Неужто спроведал? От кого же это?.. Неужели Никитушка кому проболтался?» А Лизавета Зиновьевна, хоть солнце и село, а распустила зонтик и закрыла им смущенное лицо.
— Да у меня, тетенька, ничего
не болит, я
совсем здорова, — молвила Дуня тревожно суетившейся вкруг нее Дарье Сергевне.
Совсем выбились из сил, ходя по сыпучему песку; наконец какой-то добрый человек показал им на баржи, что стояли далеко от берега, чуть
не на самом стрежне реки.
— Дело наше, Марко Данилыч, как есть
совсем пропащее, — с глубоким вздохом отвечала Таифа, и слезы сверкнули на ее скорбных глазах. — Выгонки
не избыть никакими судьбами… Разорят наш Кéрженец беспременно, бревнышка
не останется от обители. И ровно буйным ветром разнесет всех нас по лицу земли. Горькая доля, Марко Данилыч, самая горькая…
— По-моему, тут главное то, что у него, все едино, как у Никитушки, нет ни отца, ни матери, сам себе верх, сам себе голова, — говорила Татьяна Андревна. — Есть, слышно, старая бабушка, да и та, говорят, на ладан дышит, из ума
совсем выжила, стало быть, ему
не будет помеха. Потому, ежели Господь устроит Наташину судьбу, нечего ей бояться ни крутого свекра, ни лихой свекрови, ни бранчивых деверьёв, ни золовок-колотовок.
—
Совсем пропал, — сказал про него Зиновий Алексеич. — Сколько уж ден
не вижу его; и утром завернешь, и в обед, и вечером — все дома нет.
— Ты
не кипятись; печенка лопнет. Посылай-ка лучше за паузками, авось найдешь за Саратовом, а
не то за Самарой. Тут три таких артели, как наша, ничего
не поделают. Ишь как вода-то сбывает, скоро баржи твои обсохнут
совсем.
— Ну, это ина статья, — заговорили бурлаки
совсем другим уже голосом и разом сняли перед хозяином картузы и шапки. — Что ж ты, ваше степенство, с самого начала так
не сказал? А то и нас на грех, и себя на досаду навел. Тебе бы с первого слова сказать, никто бы тебе супротивного слова
не молвил.
Совсем к отвалу баржи были готовы, как новое письмо от Доронина получил горемычный Меркулов. Пишет, что цены ему кажутся очень уж низки и потому хоть и есть в виду покупатель и весь груз берет без остатка, но сам Доронин без хозяйского письма решиться
не может, потому и просит отвечать поскорей, как ему поступать.
Мрачно ходил Марко Данилыч по комнате, долго о чем-то раздумывал… Дуня вошла. Думчивая такая, цвет с лица будто сбежал. Каждый день подолгу видается она с Аграфеной Петровной, но нет того, о ком юные думы, неясные,
не понятые еще ею вполне тревожные помышленья. Ровно волной его смыло, ровно ветром снесло. «Вот уж неделя, как нет», — думает Дуня… Думает, передумывает и
совсем теряется в напрасных догадках.
А Татьяна Андревна и
не заметила того.
Совсем уж своим считала она Дмитрия Петровича.
Не успела заря заняться, а уж
совсем светло…
— Есть-с, только для вашей чести
не совсем будет хороша, — ответил половой.
И снова принялся обнимать приятеля и тут
совсем его перепачкал и вдобавок чуть
не задушил в медвежьих своих объятиях.
— А ты слушай, что дальше-то со мной было, — продолжал Дмитрий Петрович. — Поехал я домой — хвать, на мосту рогатки, разводят, значит… Пешком было хотел идти —
не пускают. «Один, говорят, плашкот уж
совсем выведен». Нечего делать, я на перевоз… Насилу докликался князей, пошел к лодке, поскользнулся да по глине, что по масленичной горе, до самой воды прокатился… Оттого и хорош стал, оттого тебя и перепачкал. А знаешь ли что, Никита Сокровенный?..
И в меркуловском бухарском халате, в запачканной фуражке на голове, с грязным платьем под мышкой, со свечкой в руках пошел он вдоль по коридору. Немного
не доходя до своего номера, увидал Дмитрий Петрович — кто-то
совсем раздетый поперек коридора лежит… Пришлось шагать через него, но, едва Веденеев занес ногу, тот проснулся, вскочил и, сидя на истрепанном войлоке, закричал...
Перебивая чуть
не на каждом слове мужа, Татьяна Андревна расспрашивала Никитушку, каково было его здоровье, тужила о пережитых невзгодах, соболезновала неудачам и, наконец,
совсем перебив мужнины расспросы, повела речь о самом нужном, по мнению ее, деле — о приданом.
— Делишки тогда
не совсем с матерями покончил, — сказал Самоквасов. — Доделать заехал.
Чуть-чуть отлегло от сердца у Петра Степаныча, но
не совсем успокоили его слова Сурмина. Знал он, что Фленушка, если захочет, нá людях будет одна, дома другая.
Нет, надо, во что бы ни стало надо вырвать ее из обители, пока
совсем она
не погибла…
— А ты пока молчи… Громко
не говори!.. Потерпи маленько, — прервала его Фленушка, открывая лицо. — Там никто
не услышит, там никто ничего
не увидит. Там досыта наговоримся, там в последний разок я на тебя налюбуюсь!.. Там… я… Ой, была
не была!.. Исстрадалась
совсем!.. Хоть на часок, хоть на одну минуточку счастья мне дай и радости!.. Было бы чем потом жизнь помянуть!.. — Так страстно и нежно шептала Фленушка, спеша с Самоквасовым к верхотине Каменного Вражка.
Не совсем еще обутрело, как Андрей, старший сын Ермилы Матвеича, скакал уж во весь опор с Самоквасовым по торной, широкой почтовой дороге.
— Постриг, — молвил Сурмин. — Мои девицы и обе снохи давно уж туда побежали… Самоварчик
не поставить ли, чайку
не собрать ли?
Совсем уж обутрело. Молвлю хоть старухе — молодые-то все убежали на постриг глядеть…
— Трудно, милая, трудно, — отвечала Марья Ивановна. — В тайны сокровенные надо входить постепенно, иначе трудно понять их… Вам странными, непонятными показались мои слова, что надо умереть прежде смерти… А для меня это совершенно ясно… Ну поймете ли вы, ежели я вам скажу:
не той смертью, после которой мертвого в землю зарывают, надо умереть, а
совсем иною — тайною смертью.
Заберется, бывало, Гаранька на чердак и зимним временем, плотно прижавшись к чуть теплой трубе, сидит по нескольку часов над каким-нибудь «Цветником» либо «Прологом», а по воскресеньям и понедельникам уходил в
не совсем еще остывшую после субботней топки баню и там до поздних сумерек просиживал над книгой.
Совсем, бывало, стемнеет, зелеными переливчатыми огоньками загорятся в сочной траве Ивановы червяки, и станут в тиши ночной раздаваться лесные голоса; то сова запищит, как ребенок, то дергач вдали затрещит, то в древесных ветвях птица впросонках завозится, а юный пустынник,
не чуя ночного холода, в полном забытьи, стоит, долго стоит на одном месте, подняв голову и вперив очи в высокое небо, чуть-чуть видное в просветах темной листвы деревьев…
— Ну, слава Богу, — молвила мать, погладив сына по головке и прижав его к себе. — Давеча с утра, сама
не знаю с чего, головушка у него разболелась, стала такая горячая, а глазыньки так и помутнели у сердечного… Перепужалась я
совсем. Много ль надо такому маленькому?.. — продолжала Пелагея Филиппьевна, обращаясь к деверю.
— Этот у нас
не ручной, как есть
совсем дикой, — молвила Пелагея. — Всего боится, думаю,
не испортил ли его кто.
Родной-эт твой, притоманный-эт твой, и вживе-то его
не чаял никто, и память-то об нем извелась
совсем, а он, сердечный, гля-кось, да вон поди, ровно из гроба восстал, ровно из мертвых воскрес, ровно с неба свалился, ровно из яичка вылупился…
И стал было расчищать дорогу почетному, но
не совсем приятному покупателю.
— То
совсем иное дело, — медленно, важно и спокойно промолвил Марко Данилыч. — Был тогда у нас с тобой
не повольный торг, а долгу платеж. Обойди теперь ты всю здешнюю ярманку, спроси у кого хочешь, всяк тебе скажет, что так же бы точно и он с тобой поступил, ежели бы до него такое дело довелось. Иначе нельзя, друг любезный, на то коммерция. Понимаешь?
И в хороводах, и на боях везде бывал горазд Алеша Мокеев. Подскочил к одному Мотовилову, ткнул кулаком-резуном в грудь широкую, падал Сидор назад, и Алеша,
не дав ему
совсем упасть, ухватил его поперек дебелыми руками да изо всей мочи и грянул бойца о землю.
— Грустит все, о чем-то тоскует, слова от нее
не добьешься, — молвил Марко Данилыч. — Сама из дому ни шагу и
совсем запустила себя. Мало ли каких у нее напасено нарядов — и поглядеть на них
не хочет… И рукоделья покинула, а прежде какая была рукодельница!.. Только одни книжки читает, только над ними сидит.
— Как же было
не заехать-то? — сказала Марья Ивановна. — Я так люблю вашу Дунюшку, что никак
не могла утерпеть, чтобы с ней
не повидаться… А погостивши у братьев, может быть, и
совсем в Фатьянку на житье перееду. Я там и домик уж себе построила, и душ двадцать пять крестьян туда перевела.
— Место-то очень уж мне понравилось, —
не совсем охотно проговорила Марья Ивановна.
— Эти книги теперь очень редки, — заметила Марья Ивановна. — Иные можно купить разве на вес золота, а пожалуй, и дороже. А иных и
совсем нельзя отыскать. Сам Бог их послал тебе… Вижу перст Божий… Святый дух своею благостью, видимо, ведет тебя на путь истинного знания, к дверям истинной веры… Блюди же светильник, как мудрая дева,
не угашай его в ожидании небесного жениха.
— Уважьте ихнюю просьбу, сударыня!.. — сухо и
не совсем охотно, но с низким поклоном проговорила Дарья Сергевна.
Не совсем доругавшись, встал Марко Данилыч с постели и подошел к окну освежиться. Увидел его со двора Василий Фадеев и тотчас к нему пошел. Постучался у дверей.
— То-то и есть, Марко Данилыч, что мы только о земном помышляем, а о небесном
совсем позабыли, да и знать его
не хотим, — сказала Марья Ивановна. — А на земле-то мы ведь только в гостях, к тому же на самый короткий срок, — настоящая-то наша жизнь ведь там.