Неточные совпадения
Не то чтоб он был так труслив и забит,
совсем даже напротив; но с некоторого времени он был в раздражительном и напряженном состоянии, похожем на ипохондрию.
Насущными делами своими он
совсем перестал и
не хотел заниматься.
В эту же минуту он и сам сознавал, что мысли его порою мешаются и что он очень слаб: второй день, как уж он почти
совсем ничего
не ел.
Но
не стыд, а
совсем другое чувство, похожее даже на испуг, охватило его.
Ни словечка при этом
не вымолвила, хоть бы взглянула, а взяла только наш большой драдедамовый [Драдедам — тонкое (дамское) сукно.] зеленый платок (общий такой у нас платок есть, драдедамовый), накрыла им
совсем голову и лицо и легла на кровать лицом к стенке, только плечики да тело все вздрагивают…
Платьев-то нет у ней никаких… то есть никаких-с, а тут точно в гости собралась, приоделась, и
не то чтобы что-нибудь, а так, из ничего всё сделать сумеют: причешутся, воротничок там какой-нибудь чистенький, нарукавнички, ан
совсем другая особа выходит, и помолодела и похорошела.
Мебель соответствовала помещению: было три старых стула,
не совсем исправных, крашеный стол в углу, на котором лежало несколько тетрадей и книг; уже по тому одному, как они были запылены, видно было, что до них давно уже
не касалась ничья рука; и, наконец, неуклюжая большая софа, занимавшая чуть
не всю стену и половину ширины всей комнаты, когда-то обитая ситцем, но теперь в лохмотьях, и служившая постелью Раскольникову.
— Вот, смотрите,
совсем пьяная, сейчас шла по бульвару: кто ее знает, из каких, а
не похоже, чтоб по ремеслу.
Именно: он никак
не мог понять и объяснить себе, почему он, усталый, измученный, которому было бы всего выгоднее возвратиться домой самым кратчайшим и прямым путем, воротился домой через Сенную площадь, на которую ему было
совсем лишнее идти.
— Эк ведь вам Алена-то Ивановна страху задала! — затараторила жена торговца, бойкая бабенка. — Посмотрю я на вас, совсем-то вы как ребенок малый. И сестра она вам
не родная, а сведенная, а вот какую волю взяла.
Но он
не очень теперь боялся, даже
не боялся
совсем.
— Нет, лучше
совсем ничего
не думать!»
Стараясь развязать снурок и оборотясь к окну, к свету (все окна у ней были заперты, несмотря на духоту), она на несколько секунд
совсем его оставила и стала к нему задом. Он расстегнул пальто и высвободил топор из петли, но еще
не вынул
совсем, а только придерживал правою рукой под одеждой. Руки его были ужасно слабы; самому ему слышалось, как они, с каждым мгновением, все более немели и деревенели. Он боялся, что выпустит и уронит топор… вдруг голова его как бы закружилась.
Ни одного мига нельзя было терять более. Он вынул топор
совсем, взмахнул его обеими руками, едва себя чувствуя, и почти без усилия, почти машинально, опустил на голову обухом. Силы его тут как бы
не было. Но как только он раз опустил топор, тут и родилась в нем сила.
Он плохо теперь помнил себя; чем дальше, тем хуже. Он помнил, однако, как вдруг, выйдя на канаву, испугался, что мало народу и что тут приметнее, и хотел было поворотить назад в переулок. Несмотря на то, что чуть
не падал, он все-таки сделал крюку и пришел домой с другой
совсем стороны.
«Стало быть,
не оставил же еще
совсем разум, стало быть, есть же соображение и память, коли сам спохватился и догадался! — подумал он с торжеством, глубоко и радостно вздохнув всею грудью, — просто слабосилие лихорадочное, бред на минуту», — и он вырвал всю подкладку из левого кармана панталон.
— Никак,
совсем разболелся? — заметила Настасья,
не спускавшая с него глаз. Дворник тоже на минуту обернул голову. — Со вчерашнего дня в жару, — прибавила она.
Тотчас же бросился он к свету осматривать носок и бахрому: «Пятна есть, но
не совсем приметно; все загрязнилось, затерлось и уже выцвело.
— Все эти чувствительные подробности, милостисдарь, до нас
не касаются, — нагло отрезал Илья Петрович, — вы должны дать отзыв и обязательство, а что вы там изволили быть влюблены и все эти трагические места, до этого нам
совсем дела нет.
Да, это так; это все так. Он, впрочем, это и прежде знал, и
совсем это
не новый вопрос для него; и когда ночью решено было в воду кинуть, то решено было безо всякого колебания и возражения, а так, как будто так тому и следует быть, как будто иначе и быть невозможно… Да, он это все знал и все помнил; да чуть ли это уже вчера
не было так решено, в ту самую минуту, когда он над сундуком сидел и футляры из него таскал… А ведь так!..
А ну как
совсем и
не выздоровлю?
— Ну, слушай: я к тебе пришел, потому что, кроме тебя, никого
не знаю, кто бы помог… начать… потому что ты всех их добрее, то есть умнее, и обсудить можешь… А теперь я вижу, что ничего мне
не надо, слышишь,
совсем ничего… ничьих услуг и участий… Я сам… один… Ну и довольно! Оставьте меня в покое!
Боль от кнута утихла, и Раскольников забыл про удар; одна беспокойная и
не совсем ясная мысль занимала его теперь исключительно.
Он, однако ж,
не то чтоб уж был
совсем в беспамятстве во все время болезни: это было лихорадочное состояние, с бредом и полусознанием.
Но по какой-то странной, чуть
не звериной хитрости ему вдруг пришло в голову скрыть до времени свои силы, притаиться, прикинуться, если надо, даже еще
не совсем понимающим, а между тем выслушать и выведать, что такое тут происходит?
Но кстати о глупости: как ты думаешь, ведь Прасковья Павловна
совсем, брат,
не так глупа, как с первого взгляда можно предположить, а?
— Пашенькой зовет! Ах ты рожа хитростная! — проговорила ему вслед Настасья; затем отворила дверь и стала подслушивать, но
не вытерпела и сама побежала вниз. Очень уж ей интересно было узнать, о чем он говорит там с хозяйкой; да и вообще видно было, что она
совсем очарована Разумихиным.
— Гм! — сказал тот, — забыл! Мне еще давеча мерещилось, что ты все еще
не в своем… Теперь со сна-то поправился… Право,
совсем лучше смотришь. Молодец! Ну да к делу! Вот сейчас припомнишь. Смотри-ка сюда, милый человек.
— Петр Петрович Лужин. Я в полной надежде, что имя мое
не совсем уже вам безызвестно.
Но Раскольников, ожидавший чего-то
совсем другого, тупо и задумчиво посмотрел на него и ничего
не ответил, как будто имя Петра Петровича слышал он решительно в первый раз.
— Я люблю, — продолжал Раскольников, но с таким видом, как будто вовсе
не об уличном пении говорил, — я люблю, как поют под шарманку в холодный, темный и сырой осенний вечер, непременно в сырой, когда у всех прохожих бледно-зеленые и больные лица; или, еще лучше, когда снег мокрый падает,
совсем прямо, без ветру, знаете? а сквозь него фонари с газом блистают…
«
Не зайдете, милый барин?» — спросила одна из женщин довольно звонким и
не совсем еще осипшим голосом. Она была молода и даже
не отвратительна — одна из всей группы.
—
Совсем нет! Теперь больше, чем когда-нибудь,
не верю! — торопливо сказал Заметов.
Это ночное мытье производилось самою Катериной Ивановной, собственноручно, по крайней мере два раза в неделю, а иногда и чаще, ибо дошли до того, что переменного белья уже
совсем почти
не было, и было у каждого члена семейства по одному только экземпляру, а Катерина Ивановна
не могла выносить нечистоты и лучше соглашалась мучить себя по ночам и
не по силам, когда все спят, чтоб успеть к утру просушить мокрое белье на протянутой веревке и подать чистое, чем видеть грязь в доме.
— Ничего, ничего, ровно ничего этого нет! Да она и
не такая
совсем; к ней было Чебаров…
Узнал я только, что брак этот,
совсем уж слаженный и
не состоявшийся лишь за смертию невесты, был самой госпоже Зарницыной очень
не по душе…
— Я иногда слишком уж от сердца говорю, так что Дуня меня поправляет… Но, боже мой, в какой он каморке живет! Проснулся ли он, однако? И эта женщина, хозяйка его, считает это за комнату? Послушайте, вы говорите, он
не любит сердца выказывать, так что я, может быть, ему и надоем моими… слабостями?..
Не научите ли вы меня, Дмитрий Прокофьич? Как мне с ним? Я, знаете,
совсем как потерянная хожу.
— Здоров, здоров! — весело крикнул навстречу входящим Зосимов. Он уже минут с десять как пришел и сидел во вчерашнем своем углу на диване. Раскольников сидел в углу напротив,
совсем одетый и даже тщательно вымытый и причесанный, чего уже давно с ним
не случалось. Комната разом наполнилась, но Настасья все-таки успела пройти вслед за посетителями и стала слушать.
Он увидал бы, если б был проницательнее, что чувствительного настроения тут отнюдь
не было, а было даже нечто
совсем напротив. Но Авдотья Романовна это заметила. Она пристально и с беспокойством следила за братом.
Сказав это, он вдруг смутился и побледнел: опять одно недавнее ужасное ощущение мертвым холодом прошло по душе его; опять ему вдруг стало совершенно ясно и понятно, что он сказал сейчас ужасную ложь, что
не только никогда теперь
не придется ему успеть наговориться, но уже ни об чем больше, никогда и ни с кем, нельзя ему теперь говорить. Впечатление этой мучительной мысли было так сильно, что он, на мгновение, почти
совсем забылся, встал с места и,
не глядя ни на кого, пошел вон из комнаты.
—
Совсем тебе
не надо, оставайся! Зосимов ушел, так и тебе надо.
Не ходи… А который час? Есть двенадцать? Какие у тебя миленькие часы, Дуня! Да что вы опять замолчали? Все только я да я говорю…
— Брат, — твердо и тоже сухо отвечала Дуня, — во всем этом есть ошибка с твоей стороны. Я за ночь обдумала и отыскала ошибку. Все в том, что ты, кажется, предполагаешь, будто я кому-то и для кого-то приношу себя в жертву.
Совсем это
не так. Я просто для себя выхожу, потому что мне самой тяжело; а затем, конечно, буду рада, если удастся быть полезною родным, но в моей решимости это
не самое главное побуждение…
Увидав неожиданно полную комнату людей, она
не то что сконфузилась, но
совсем потерялась, оробела, как маленький ребенок, и даже сделала было движение уйти назад.
—
Совсем ничего
не сидит! — с досадой вскрикнула Дуня. — И какие вы с вашими предчувствиями, мамаша! Он только со вчерашнего дня с ней знаком, а теперь, как вошла,
не узнал.
— Если вам теперь надо идти… — начала было Соня,
совсем и
не посмотрев на Разумихина, а от этого еще более сконфузившись.
— Вам направо, Софья Семеновна? Кстати: как вы меня отыскали? — спросил он, как будто желая сказать ей что-то
совсем другое. Ему все хотелось смотреть в ее тихие, ясные глаза, и как-то это все
не так удавалось…
— То-то и дело, что я, в настоящую минуту, — как можно больше постарался законфузиться Раскольников, —
не совсем при деньгах… и даже такой мелочи
не могу… я, вот видите ли, желал бы теперь только заявить, что эти вещи мои, но что когда будут деньги…
— Я
не совсем был здоров.
—
Не совсем здоров! — подхватил Разумихин. — Эвона сморозил! До вчерашнего дня чуть
не без памяти бредил… Ну, веришь, Порфирий, сам едва на ногах, а чуть только мы, я да Зосимов, вчера отвернулись — оделся и удрал потихоньку и куролесил где-то чуть
не до полночи, и это в совершеннейшем, я тебе скажу, бреду, можешь ты это представить! Замечательнейший случай!
—
Не совсем так, это правда, — тотчас же согласился Разумихин, торопясь и разгорячаясь, по обыкновению. — Видишь, Родион: слушай и скажи свое мнение. Я хочу. Я из кожи лез вчера с ними и тебя поджидал; я и им про тебя говорил, что придешь… Началось с воззрения социалистов. Известно воззрение: преступление есть протест против ненормальности социального устройства — и только, и ничего больше, и никаких причин больше
не допускается, — и ничего!..