Неточные совпадения
Только четыре годика прожил Марко Данилыч с женой. И те четыре года ровно четыре дня перед ним пролетели. Жили Смолокуровы душа в душу, жесткого
слова друг от дружки не слыхивали, косого взгляда не видывали. На третий год замужества родила Олена Петровна дочку Дунюшку, через полтора года сыночка принесла, на пятый день помер сыночек; неделю спустя за ним
пошла и Олена Петровна.
Влюбился старый брюзга,
слова с девушкой не перемолвя,
послал он за чеботарем и, много с ним не говоря, с первого
слова объяснил ему, что хочет зятем ему учиниться.
— Времена мимо
идут,
слово же Господне не мимо
идет, — тяжело вздохнув и нахмурясь, молвил Марко Данилыч.
От
слова до
слова вспоминает она добрые
слова ее: «Если кто тебе по мысли придется и вздумаешь ты за него замуж
идти — не давай тем мыслям в себе укрепляться, стань на молитву и Богу усердней молись».
Опять приходят на память Груни
слова: «И ежели после молитвы станет у тебя на душе легко и спокойно, прими это, Дуня, за волю Господню,
иди тогда безо всякого сомненья за того человека».
Долго ли время
шло, коротко ли, приходит к царю старая ханша и такие
слова ему провещает: «Сын мой любезный, мощный и грозный хан Золотой Орды, многих царств-государств обладатель!
Только что уехал Веденеев, Лиза с Наташей позвали Дуню в свою комнату. Перекинувшись двумя-тремя
словами с женой, Зиновий Алексеич сказал ей, чтобы и она
шла к дочерям, Смолокуров-де скоро придет, а с ним надо ему один на один побеседовать.
—
Идет, — радостно и самодовольно улыбаясь, вскликнул Василий Петрович. — А не в пример бы лучше здесь же, на пароходе, покончить. Два бы рублика взяли, десять процентов, по вашему
слову, скидки. По рублю бы по восьми гривен и порешили… Подумайте, Никита Федорыч, сообразитесь, — ей-Богу, не останетесь в обиде. Уверяю вас честным
словом вот перед самим Господом Богом. Деньги бы все сполна сейчас же на стол…
— Пали до нас и о тебе, друг мой, недобрые вести, будто и ты мирской
славой стал соблазняться, — начала Манефа, только что успела выйти келейница. — Потому-то я тебе по духовной любви и говорила так насчет Громова да Злобина. Мирская
слава до добра не доводит, любезный мой Петр Степаныч. Верь
слову — добра желая говорю.
Но Никитин, маленько хлебнувший ради лучшего успеха в стряпне, не сразу послушался хозяина, не
пошел по первому его
слову из комнаты.
К Манефиной келье
идут. «Что ж это такое? Что они делают?» — в недоуменье рассуждает Петр Степаныч и с напряженным вниманием ловит каждое
слово, каждый звук долетающего пения… Все прошли, все до одной скрылись в Манефиной келье.
— Небесная, мой друг, святая, чистая, непорочная… От Бога она
идет, ангелами к нам на землю приносится, — восторженно говорила Марья Ивановна. — В той любви высочайшее блаженство, то самое блаженство, каким чистые души в раю наслаждаются. То любовь таинственная, любовь бесстрастная… Ни описать ее, ни рассказать об ней невозможно
словами человеческими… Счастлив тот, кому она в удел достается.
И
пойдет пытливый ум блуждать из стороны в сторону, кидаться из одной крайности в другую, а все-таки не найдет того, чего ищет, все-таки не услышит ни от кого растворенного любовью живого, разумного
слова…
Ни
слова не молвил на то Герасим и молча
пошел к себе на усад.
И хозяин вдруг встревожится, бросится в палатку и почнет там наскоро подальше прибирать, что не всякому можно показывать. Кто понял речи прибежавшего паренька, тот, ни
слова не молвив, сейчас же из лавки вон. Тут и другие смекнут, что чем-то нездоровым запахло, тоже из лавки вон. Сколько бы кто ни учился, сколько бы ни знал языков, ежели он не офеня или не раскольник, ни за что не поймет, чем паренек так напугал хозяина. А это он ему по-офенски вскричал: «Начальство в лавку
идет бумаги читать».
Когда Марко Данилыч вошел в лавку к Чубалову, она была полнехонька. Кто книги читал, кто иконы разглядывал, в трех местах
шел живой торг; в одном углу торговал Ермолаич, в другом Иванушка, за прилавком сам Герасим Силыч. В сторонке, в тесную кучку столпясь, стояло человек восемь, по-видимому, из мещан или небогатых купцов. Двое, один седой, другой борода еще не опушилась, горячо спорили от Писания, а другие внимательно прислушивались к их
словам и лишь изредка выступали со своими замечаньями.
Старики его
слову не вняли, других ходоков в Петербург
послали там хлопотать и, ежели случай доведется, дойти до самого царя.
—
Слава в вышних Богу! — набожно промолвил Степан Алексеич. Катенька повторила отцовские
слова.
Пошла после того от одного к другому и каждому судьбу прорекала. Кого обличала, кого ублажала, кому семигранные венцы в раю обещала, кому о мирской суете вспоминать запрещала. «Милосердные и любовно все покрывающие обетования» — больше говорила она. Подошла к лежавшему еще юроду и такое
слово ему молвила...
— Экой грозный какой! — шутливо усмехаясь, молвил Марко Данилыч. — А ты полно-ка, Махметушка, скрытничать, я ведь,
слава Богу, не вашего закона. По мне, цари вашей веры хоть все до единого передохни либо перетопись в вине аль в ином хмельном пойле. Нам это не обидно. Стало быть, умный ты человек — со мной можно тебе обо всем калякать по правде и по истине… Понял, Махметка?.. А уж я бы тебя такой вишневкой наградил, что век бы стал хорошим
словом меня поминать. Да на-ка вот, попробуй…
Не говоря ни
слова, схватила Даренушка с печи заплатанный шушун и, накрывшись им с головы,
пошла по материнскому приказу. Как ни уговаривала ее Дарья Сергевна не ходить в такую непогодь, она таки
пошла.
Ни
слова не сказала Аграфена Петровна, даже с мужем словечком не перекинулась. Тятенькин приказ ей все одно, что царский указ. Молча
пошла в задние горницы укладываться.
Бывало,
слово вымолвит — и дивятся собеседники его знаниям и мудрости, и
пойдет по людям сказанное
слово, а с ним и
слава о нем, как о надежде древлего благочестия, а теперь — даже тестевы токари да красильщики над ним насмехаются.
— На добром
слове благодарны. С приездом проздравляем!.. Всякого добра
пошли тебе Господи!.. Жить бы тебе сто годов с годом!.. Богатеть еще больше, из каждой копейки сто рублев тебе! — весело и приветливо заголосили рабочие.
— Накатил, накатил! Станет в
слове ходить!
Пойдет!..
Денисов никому ни
слова в ответ. Его целуют, его ласкают, приветствуют, а он ровно не видит никого, ровно ничего не слышит. Склонив голову, молча
идет в дом медленными шагами.
В сенях встретила приезжего прислуга, приведенная в тайну сокровенную. С радостью и весельем встречает она барина, преисполненного благодати. С громкими возгласами: «Христос воскресе» — и мужчины и женщины ловят его руки, целуют полы его одежды, каждому хочется хоть прикоснуться к великому пророку, неутомимому радельщику, дивному стихослагателю и святому-блаженному. Молча, потупя взоры,
идет он дальше и дальше, никому не говоря ни
слова.
Сидорушка рассказывал, что сам был в той стороне, и все были рады вестям его и веселились духом, а чтобы больше еще увериться в
словах Сидора Андреича,
посылали с Молочных Вод к Арарату учителя своего Никитушку.
— Тоже послушание. Кто желает знать подробно, пускай тот спросит меня наедине. Не всякому открою, а на соборе не скажу ни
слова. Там ведь бывают и люди малого ведения, для них это было бы соблазном, навело бы на греховные мысли. Теперь не могу много говорить, все еще утомлен доро́гой…
Пойду отдохну. Когда собор думаешь собрать? — спросил он, обращаясь к Николаю Александрычу.
— Эта тайна очистит и освятит тебя. Бесплотным силам будешь подобна, и не будет к тебе приступа от горделивого духа злобы и нечестия, — продолжала Марья Ивановна. —
Пойдем — ты ведь не принимаешь участия: не радеешь и в
слове не ходишь. Все равно, если уйдешь из сионской горницы. Здесь нельзя говорить, а я хочу кой-что сказать тебе.
Пойдем же.
На другой день только что проснулась Аграфена Петровна и стала было одеваться, чтоб
идти к Сивковым, распахнулись двери и вбежала Дуня. С плачем и рыданьями бросилась она в объятия давней любимой подруги, сердечного друга своего Груни. Несколько минут прошло, ни та, ни другая
слова не могли промолвить. Только радостный плач раздавался по горенке.
Пошел лекарь к Марку Данилычу, а Дуня в бессилии опустилась в кресло и не внимала
словам Патапа Максимыча, Дарьи Сергевны и Аграфены Петровны.
Под эти
слова еще человека два к Колышкину в гости пришли, оба пароходные. Петр Степаныч ни того, ни другого не знал. Завязался у них разговор о погоде, стали разбирать приметы и судить по ним, когда на Волге начнутся заморозки и наступит конец пароходству. Марфа Михайловна вышла по хозяйству. Улучив минуту, Аграфена Петровна кивнула головой Самоквасову, а сама вышла в соседнюю комнату; он за нею
пошел.
— Ну и
слава Богу, — радостно вскликнула Аграфена Петровна. — Домолчались до доброго
слова!.. Теперь, Петр Степаныч, извольте в свое место
идти, а я с вашей невестой останусь. Видите, какая она — надо ей успокоиться.
А
пошли те толки со
слов осиповских девок, что пировали на посиделках у Мироновны, и, кроме них, привоз сундуков видели батраки, работавшие в токарнях и в красильнях.
Минею Парамонову с осиповским токарем
идти было по дороге, но к ним пристал и дюжий Илья, хоть его деревня Пустобоярово была совсем в другой стороне. Молча
шли они, и, когда вышли за ежовскую околицу, вымолвил
слово Илья...
Не очень-то доверял
словам Таисеи Семен Петрович и знакомым путем
пошел к кельям Манефы. И путь не тот был, как прежде. Тогда по зеленой луговине пролегала узенькая тропинка и вела от одной к другой, а теперь была едва проходимая дорожка, с обеих сторон занесенная высокими снежными сугробами чуть не в рост человека. Отряхиваясь от снега, налипшего на сапоги и самое платье,
пошел саратовец на крыльцо Манефы и вдруг увидал, что пред ним по сеням
идет с какой-то посудой Марьюшка.
— Тише, — сказала, — тише, услышит матушка, беда будет мне, да и тебе неладно. Нынче у нас такие строгости
пошли, что и рассказать нельзя,
слова громко не смей сказать, улыбнуться не смей, как раз матушка на поклоны поставит. Ты ступай покамест вот в эту келью, обожди там, пока она позовет тебя. Обожди, не поскучай, такие уж ноне порядки.
Повесив голову, не говоря ни
слова, Лохматов старался уйти от разъяренного Чапурина, но не удалось ему: куда он ни
пойдет, тот за ним следом.
— За ласковое
слово много благодарим, — сказал отец Тарасий, но, несмотря на приглашение чиновника,
пошел переодеться и вскоре явился к нему в полном чину.