Неточные совпадения
Из любви к названой дочке приняла Дарья Сергевна на
себя и хозяйство по дому Марка Данилыча, принимала его гостей,
сама с Дуней изредка к ним ездила, но черного платья и черного платка не сняла.
Семь лет Дуне минуло — срок «вдавати отрочат в поучение чести книг божественного писания». Справив канон, помолясь пророку Науму да бессребреникам Кузьме и Демьяну, Марко Данилыч подал дочке азбуку в золотом переплете и точеную костяную указку
с фольговыми завитушками, а затем
сам стал показывать ей буквы, заставляя говорить за
собой: «аз, буки, веди, глаголь…»
Говорено это было Великим постом, и после того Смолокуров ни разу вида не подавал, намеку никакого не сделал насчет этого,
сам же
с собой таку думу раздумывал: «Где ж в нашем городе Дуне судьбу найти?..
—
Самый он и есть, — молвил Марко Данилыч. — Зиновий Алексеич допрежь и сам-от на той мельнице жил, да вот годов уж
с пяток в городу́ дом
себе поставил. Важный дом, настоящий дворец. А уж в доме — так чего-чего нет…
— Возьми ты их
себе, Василий Фадеич, эти
самые деньги… Поступаюсь ими, пачпорт только выдай — я бы котомку на плечи да айда домой. Ну вас тут и
с караваном-то!..
Молчит Марко Данилыч,
с удивленьем поглядывает на Орошина, а
сам про
себя думает: «Эк расшутился, собака! Аль у него в голове-то
с водки стало мутиться».
С самого начала «Алешка беспутный» выказал
себя на воровское дело
самым способным человеком.
И в кабаках-то сидели еще те
самые целовальники, которым он последнюю шапчонку, бывало, закладывал, и в полиции-то служили те
самые будочники, что засыпали ему в спину горяченьких, и товарищи прежней беспутной жизни теперь одолели его — еле стоя на ногах, лезли к нему
с увереньями в дружбе и звали
с собой разгуляться по-старинному.
—
С самых молодых лет жила
себе на едином месте в спокойстве, в довольстве, и вдруг нежданно-негаданно, ровно громом, над ней беда разразилась…
Вот сидит он в мрачном раздумье, склонясь над столом, в светелке Манефы. Тихо, безмолвно, беззвучно. Двери настежь, и
с ясным радостным смехом птичкой влетела она. Шаловлива, игрива, как рыбка, быстро она подбежала, обвила его шею руками, осияла очами, полными ясных лучей, и уста их слились.
Сам не помня
себя, вскочил он, но, как сон, как виденье, исчезла она.
— Ну, целый-то день в гостях сидеть ей не приходится:
с детками ведь приехала, — молвила Таифа. — Сам-от Иван Григорьич
с приказчиком да
с молодцами на ярманке живет, а она
с детками у приказчика на квартире. Хоть приказчикова хозяйка за детками и приглядывает тоже, да
сама ведь знаешь, сколь заботлива Грунюшка: надолго ребятишек без
себя не оставит.
— Ну, это ина статья, — заговорили бурлаки совсем другим уже голосом и разом сняли перед хозяином картузы и шапки. — Что ж ты, ваше степенство,
с самого начала так не сказал? А то и нас на грех, и
себя на досаду навел. Тебе бы
с первого слова сказать, никто бы тебе супротивного слова не молвил.
— Да при всяких, когда до чего доведется, — отвечал трактирщик. —
Самый доверенный у него человек. Горазд и Марко Данилыч любого человека за всяко облаять, а супротив Корнея ему далеко. Такой облай, что слова не скажет путем, все бы ему
с рывка. Смолокуров,
сами знаете, и спесив, и чванлив, и держит
себя высоко, а Корнею во всем спускает. Бывает, что Корней и
самого его обругает на чем свет стоит, а он хоть бы словечко в ответ.
Никита Федорыч ног под
собой не слышал от радости скорого свиданья не только
с невестой, но и
с самым близким другом-приятелем…
А Флор Гаврилов, сидя рядом
с татарским певцом, думает
сам про
себя: «Господи!..
— Кажись бы, теперича и беды-то опасаться нечего, — сказал Федор Афанасьев. — Тогда мы
с тобой от Чапурина удирали, а теперь он на
себя все дело принял — я-де
сам наперед знал про ту самокрутку, я-де
сам и коней-то им наймовал… Ну, он так он. Пущай его бахвáлится, убытку от него нам нет никакого… А прималчивать все-таки станем, как ты велел… В этом будь благонадежен…
— Потому что гордан. Уж больно высоко́
себя держит, никого
себе в версту не ставит. Оттого и не хочется ему, чтобы сказали: родную, дескать, дочь прозевал. Оттого на
себя и принял… —
с насмешливой улыбкой сказал Феклист Митрич. — А
с зятем-то у них, слышь, в
самом деле наперед было слажено и насчет приданого, и насчет иного прочего. Мы уж и
сами немало дивились, каких ради причин вздумалось вам уходом их венчать.
Сели за стол. Никитину строго-настрого приказано было состряпать такой обед, какой только у исправника в его именины он готовит. И Никитин в грязь лицом
себя не ударил. Воздáл Петр Степаныч честь стряпне его. Куриный взварец, подовые пироги, солонина под хреном и сметаной, печеная репа со сливочным маслом, жареные рябчики и какой-то вкусный сладкий пирог
с голодухи очень понравились Самоквасову. И много тем довольны остались Феклист
с хозяюшкой и
сам Никитин, получивший от гостя рублевку.
— Широко, значит, жить захотелось, —
с усмешкой ответил Феклист Митрич. — Навезет
с собой целый табор келейниц. Все заведет, как надо быть скиту. Вон и скотный двор ставит, и конный!.. Часовни особной только нельзя, так внутри келий моленну заведет… Что ей, Манефе-то?.. Денег не займовать… И у
самой непочатая куча, и у брата достаточно.
С грустью,
с досадой смотрел работящий, домовитый отец на непутное чадо,
сам про
себя раздумывал и хозяйке говаривал: «Не быть пути в Гараньке, станет он у Бога даром небо коптить, у царя даром землю топтать.
Струятся по лицу неслышные ему слезы, и
сама собой слетает
с уст его пустынная песня...
— Ну, слава Богу, — молвила мать, погладив сына по головке и прижав его к
себе. — Давеча
с утра,
сама не знаю
с чего, головушка у него разболелась, стала такая горячая, а глазыньки так и помутнели у сердечного… Перепужалась я совсем. Много ль надо такому маленькому?.. — продолжала Пелагея Филиппьевна, обращаясь к деверю.
Да что об этом толковать — теперь у нас своя земелька, миру кланяться нé пошто, горлодеров да коштанов ни вином, ни чем иным уважать не станем, круговая порука до нас не касается, и во всем нашем добре мы
сами себе хозяева; никакое мирское начальство
с нас теперь шиша не возьмет.
Юродивые Бог знает отколь к ним приходили, нередко из
самой Москвы какой-то чудной человек приезжал — немой ли он был, наложил ли подвиг молчания на
себя, только от него никто слова не слыхивал — из чужих
с кем ни встретится, только в землю кланяется да мычит
себе, а в келейных рядах чтут его за великого человека…
С восторгом и радостными слезами,
сама себя не помня, горячо целовала Дуня руки у Марьи Ивановны.
А когда какой-то купец осетра в Хиву привез и поклонился им хану, так Матрена Васильевна такую кулебяку состряпала, что хан трое суток, сказывали, пальцы у
себя лизал, и
с той поры повариха в
самой великой власти стала при нем находиться.
— Не верите мне, так у Корнея Евстигнеича спросите, — сказал на то Хлябин. — Не я один про Мокея Данилыча ему рассказывал, и тот казак,
с коим мы из полону вышли, то же ему говорил. Да, опричь казака, есть и другие выходцы в Астрахани, и они то же
самое скажут. А когда вышли мы на Русь, заявляли о
себе станичному атаману. Билеты нам выдал. Извольте посмотреть, — прибавил Хлябин, вынимая бумагу из-за пазухи.
Все дивились перемене в образе жизни Луповицких, но никто не мог разгадать ее причины. Через несколько лет объяснилась она. Был в Петербурге «духовный союз» Татариновой. Принадлежавшие к нему собирались в ее квартире и совершали странные обряды.
С нею через одного из вельможных однополчан познакомился и Александр Федорыч. Вскоре и
сам он и жена его, женщина набожная, кроткая и добрая, вошли в союз, а воротясь в Луповицы, завели у
себя в доме тайные сборища.
И сыновья и племянница хоть и проводили все почти время
с гувернерами и учительницами, но после, начитавшись сначала «Четьи-миней» и «Патериков» об умерщвлении плоти угодниками, а потом мистических книг, незаметно для
самих себя вошли в «тайну сокровенную». Старший остался холостым, а меньшой женился на одной бедной барышне, участнице «духовного союза» Татариновой. Звали ее Варварой Петровной, у них была дочь, но ходили слухи, что она была им не родная, а приемыш либо подкидыш.
Луповицкие сначала удивились, что Марья Ивановна, такая умная и осторожная, привезла
с собой незнакомую девушку, но, когда узнали, что и она желает быть «на пути», осыпали Дуню
самыми нежными ласками.
Такие люди, соединенные
с духом Божиим, делаются подобными
самому Христу, сохраняя в
себе постоянно силы духа и являя для всех духовные плоды, потому что когда они духом соделаны чистыми и непорочными — то невозможно, чтобы вне
себя приносили они плоды злые.
Стоя на зимних квартирах в Бендерах, Строинский, как
сам после Божьим людям рассказывал, впал в плотские грехи и, будучи
с самых ранних детских лет верующим и набожным, вдруг почувствовал в
себе душевный переворот.
Угрюмая, молчаливая, сосредоточенная в
самой себе, никем, кроме отца
с матерью, она не была любима.
Высокий, плотный из
себя старец,
с красным, как переспелая малина, лицом,
с сизым объемистым носом, сидел на диване за самоваром и потускневшими глазами глядел на другого, сидевшего против него тучного, краснолицего и сильно рябого монаха. Это были
сам игумен и казначей, отец Анатолий.
Перестал расспрашивать Меркулов, а
сам про
себя думает: «
С какой стати связалась Авдотья Марковна
с фармазонкой? Вот наши-то удивятся, как узнают».
«Этот помягче будет, скорей Меркулова даст отсрочку, — подумал Марко Данилыч. — Он же, поди, не забыл, как мы в прошлом году кантовали
с ним на ярманке, и ужинали, бывало, вместе, и по реке катались, разок согрешили — в театр съездили. Обласкан был он у меня… Даст, чай, вздохнуть, согласится на маленькую отсрочку!.. Ох, вынеси, Господи!» — сказал он
сам про
себя, взлезая на палубу.
С того часу как приехал Чапурин, в безначальном до того доме Марка Данилыча все
само собой в порядок пришло. По прядильням и на пристани пошел слух, что заправлять делами приехал не то сродник, не то приятель хозяина, что денег у него куры не клюют, а своевольничать не даст никому и подумать. И все присмирело, каждый за своим делом, а дело в руках так и горит. Еще никто в глаза не видал Патапа Максимыча, а властная его рука уже чуялась.
— Так точно-с, —
с покорным видом отвечал Фадеев, а
сам диву дался, отчего это Чапурин не кричит на него, не ругается. «Должно быть, еще ничего ему не известно», — думает он
сам про
себя.
Скача и бегая вприпрыжку по богадельне, хлысты
с ожесточеньем и дикою злобой немилосердно били
самих себя, припевая...
На другой день поутру Николай Александрыч вошел в комнату Егора Сергеича. Ни утомленья, ни слабости в араратском госте, по-видимому, не осталось.
С веселым взглядом, но задумчивый и сосредоточенный в
самом себе, Денисов весело встретил кормщика корабля луповицкого.
— Всему свое время, возлюбленный, — сказал Егор Сергеич. — В духе пребывай, почаще на
себя его сманивай постом, молитвой и песнопеньем, — проговорил учительно Денисов. — Паче же всего пророчествуй в назидание верных. И
сам принимай пророчества, внимай им и твори по их повелениям. Тем душу сохранишь и закон исполнишь. Но теперь пока до будущей беседы… Обо многом надо мне потолковать
с братцем Николаюшкой. Теперь потолкуем келейно, а после и
с тобой, возлюбленный, побеседую. И на соборе поговорим.
С каждым днем она сосредоточивалась в
самой себе, а ум у нее пытлив — ей хотелось до того дойти, чтобы познать в вере истину…
— Может, и увидишь, — улыбаясь, сказала Аграфена Петровна. — Теперь он ведь в здешних местах, был на ярманке, и мы
с ним видались чуть не каждый день. Только у него и разговоров, что про тебя, и в Вихореве тоже. Просто сказать, сохнет по тебе, ни на миг не выходишь ты из его дум. Страшными клятвами теперь клянет он
себя, что уехал за Волгу, не простившись
с тобой. «Этим, — говорит, — я всю жизнь свою загубил,
сам себя счастья лишил». Плачет даже, сердечный.
С самой смерти Марка Данилыча Дуня почти не приходила в
себя.
— Разводи бобы-то! Точно я двухлетний ребенок, ничего не вижу, ничего не понимаю, —
с усмешкой сказала Аграфена Петровна. — Лучше вот что скажи — неужто у тебя еще не вышли из памяти Луповицы, неужели в
самом деле обрекла ты
себя на девичество?
— Так и быть, сведу вас, — сказала Аграфена Петровна, — только много
с ней не говорить и долго не оставаться. Ведь это не Фленушка. Робка моя Дуня и стыдлива. Испортите дело — пеняйте на
себя.
Сама при вас буду — меня во всем извольте слушаться; скажу: «Довольно» — уходите, скажу: «Не говорите» — молчите.
Неровной медленной поступью подошел Самоквасов к Дуне. Хочет что-то сказать, да слова
с языка не сходят.
Сам на
себя дивится Петр Степаныч — никогда этого
с ним не бывало. Нет, видно, здесь не Каменный Вражек, не комаровский перелесок.
Сам свою судьбу устраивал,
сам выбирал
себе невесту, ну и живи
с ней.
А давно ли, кажется, натерпевшись жениных побоев и наслушавшись брани тестя, раздумывал он, как решить
с самим собой, утопиться либо удавиться.
Настала Святая неделя, и в последние ее дни Патап Максимыч получил письмо от Махмета Субханкулова. Тут вышла остановка в поездке на Низ. Дуня и
сама не решалась ехать так далеко и мужа не отпускала без
себя на пароход — хотелось ей прежде повидаться
с незнакомым еще ей дядей.