Неточные совпадения
— Что ж это я в
самом деле? — сказал он вслух
с досадой, — надо совесть знать: пора за дело! Дай только волю
себе, так и…
Любите его, помните в нем
самого себя и обращайтесь
с ним, как
с собой, — тогда я стану вас читать и склоню перед вами голову… — сказал он, улегшись опять покойно на диване.
Тогда еще он был молод, и если нельзя сказать, чтоб он был жив, то, по крайней мере, живее, чем теперь; еще он был полон разных стремлений, все чего-то надеялся, ждал многого и от судьбы, и от
самого себя; все готовился к поприщу, к роли — прежде всего, разумеется, в службе, что и было целью его приезда в Петербург. Потом он думал и о роли в обществе; наконец, в отдаленной перспективе, на повороте
с юности к зрелым летам, воображению его мелькало и улыбалось семейное счастие.
Редко судьба сталкивала его
с женщиною в обществе до такой степени, чтоб он мог вспыхнуть на несколько дней и почесть
себя влюбленным. От этого его любовные интриги не разыгрывались в романы: они останавливались в
самом начале и своею невинностью, простотой и чистотой не уступали повестям любви какой-нибудь пансионерки на возрасте.
«Когда же жить? — спрашивал он опять
самого себя. — Когда же, наконец, пускать в оборот этот капитал знаний, из которых большая часть еще ни на что не понадобится в жизни? Политическая экономия, например, алгебра, геометрия — что я стану
с ними делать в Обломовке?»
Горько становилось ему от этой тайной исповеди перед
самим собою. Бесплодные сожаления о минувшем, жгучие упреки совести язвили его, как иглы, и он всеми силами старался свергнуть
с себя бремя этих упреков, найти виноватого вне
себя и на него обратить жало их. Но на кого?
И жена его сильно занята: она часа три толкует
с Аверкой, портным, как из мужниной фуфайки перешить Илюше курточку,
сама рисует мелом и наблюдает, чтоб Аверка не украл сукна; потом перейдет в девичью, задаст каждой девке, сколько сплести в день кружев; потом позовет
с собой Настасью Ивановну, или Степаниду Агаповну, или другую из своей свиты погулять по саду
с практической целью: посмотреть, как наливается яблоко, не упало ли вчерашнее, которое уж созрело; там привить, там подрезать и т. п.
Потом уже начинались повторения: рождение детей, обряды, пиры, пока похороны не изменят декорации; но ненадолго: одни лица уступают место другим, дети становятся юношами и вместе
с тем женихами, женятся, производят подобных
себе — и так жизнь по этой программе тянется беспрерывной однообразною тканью, незаметно обрываясь у
самой могилы.
В доме сделался гвалт: все прибежали, от мала до велика, и ужаснулись, представив
себе, что вместо наседки
с цыплятами тут могла прохаживаться
сама барыня
с Ильей Ильичом.
Они
с радушием заколют отличную индейку или дюжину цыплят к приезду гостя, но лишней изюминки в кушанье не положат, и побледнеют, как тот же гость самовольно вздумает
сам налить
себе в рюмку вина.
Ничто не нарушало однообразия этой жизни, и
сами обломовцы не тяготились ею, потому что и не представляли
себе другого житья-бытья; а если б и смогли представить, то
с ужасом отвернулись бы от него.
Он распускал зонтик, пока шел дождь, то есть страдал, пока длилась скорбь, да и страдал без робкой покорности, а больше
с досадой,
с гордостью, и переносил терпеливо только потому, что причину всякого страдания приписывал
самому себе, а не вешал, как кафтан, на чужой гвоздь.
— Джентльмен есть такой барин, — определил Штольц, — который
сам надевает чулки и
сам же снимает
с себя сапоги.
— Для
самого труда, больше ни для чего. Труд — образ, содержание, стихия и цель жизни, по крайней мере моей. Вон ты выгнал труд из жизни: на что она похожа? Я попробую приподнять тебя, может быть, в последний раз. Если ты и после этого будешь сидеть вот тут
с Тарантьевыми и Алексеевыми, то совсем пропадешь, станешь в тягость даже
себе. Теперь или никогда! — заключил он.
— Не брани меня, Андрей, а лучше в
самом деле помоги! — начал он со вздохом. — Я
сам мучусь этим; и если б ты посмотрел и послушал меня вот хоть бы сегодня, как я
сам копаю
себе могилу и оплакиваю
себя, у тебя бы упрек не сошел
с языка. Все знаю, все понимаю, но силы и воли нет. Дай мне своей воли и ума и веди меня куда хочешь. За тобой я, может быть, пойду, а один не сдвинусь
с места. Ты правду говоришь: «Теперь или никогда больше». Еще год — поздно будет!
«В неделю, скажет, набросать подробную инструкцию поверенному и отправить его в деревню, Обломовку заложить, прикупить земли, послать план построек, квартиру сдать, взять паспорт и ехать на полгода за границу, сбыть лишний жир, сбросить тяжесть, освежить душу тем воздухом, о котором мечтал некогда
с другом, пожить без халата, без Захара и Тарантьева, надевать
самому чулки и снимать
с себя сапоги, спать только ночью, ехать, куда все едут, по железным дорогам, на пароходах, потом…
Гулять
с молодым человеком,
с франтом — это другое дело: она бы и тогда не сказала ничего, но
с свойственным ей тактом, как-нибудь незаметно установила бы другой порядок:
сама бы пошла
с ними раз или два, послала бы кого-нибудь третьего, и прогулки
сами собою бы кончились.
«Вот охота тащиться в жар!» — сказал он
сам себе, зевнул и воротился, лег на диван и заснул тяжелым сном, как, бывало, сыпал в Гороховой улице, в запыленной комнате,
с опущенными шторами.
Обломову в
самом деле стало почти весело. Он сел
с ногами на диван и даже спросил: нет ли чего позавтракать. Съел два яйца и закурил сигару. И сердце и голова у него были наполнены; он жил. Он представлял
себе, как Ольга получит письмо, как изумится, какое сделает лицо, когда прочтет. Что будет потом?..
«Куда ж я дел деньги? —
с изумлением, почти
с ужасом спросил
самого себя Обломов. — В начале лета из деревни прислали тысячу двести рублей, а теперь всего триста!»
Иногда выражала она желание
сама видеть и узнать, что видел и узнал он. И он повторял свою работу: ехал
с ней смотреть здание, место, машину, читать старое событие на стенах, на камнях. Мало-помалу, незаметно, он привык при ней вслух думать, чувствовать, и вдруг однажды, строго поверив
себя, узнал, что он начал жить не один, а вдвоем, и что живет этой жизнью со дня приезда Ольги.
Если это подтверждалось, он шел домой
с гордостью,
с трепетным волнением и долго ночью втайне готовил
себя на завтра.
Самые скучные, необходимые занятия не казались ему сухи, а только необходимы: они входили глубже в основу, в ткань жизни; мысли, наблюдения, явления не складывались, молча и небрежно, в архив памяти, а придавали яркую краску каждому дню.
— И свидания наши, прогулки тоже ошибка? Вы помните, что я… была у него… — досказала она
с смущением и
сама, кажется, хотела заглушить свои слова. Она старалась
сама обвинять
себя затем только, чтоб он жарче защищал ее, чтоб быть все правее и правее в его глазах.
Они поселились в тихом уголке, на морском берегу. Скромен и невелик был их дом. Внутреннее устройство его имело так же свой стиль, как наружная архитектура, как все убранство носило печать мысли и личного вкуса хозяев. Много
сами они привезли
с собой всякого добра, много присылали им из России и из-за границы тюков, чемоданов, возов.
«Не правы ли они? Может быть, в
самом деле больше ничего не нужно», —
с недоверчивостью к
себе думал он, глядя, как одни быстро проходят любовь как азбуку супружества или как форму вежливости, точно отдали поклон, входя в общество, и — скорей за дело!
Чуть он вздремнет, падал стул в комнате, так,
сам собою, или
с шумом разбивалась старая, негодная посуда в соседней комнате, а не то зашумят дети — хоть вон беги! Если это не поможет, раздавался ее кроткий голос: она звала его и спрашивала о чем-нибудь.
— Где, батюшка, Андрей Иваныч, нынче место найдешь? Был на двух местах, да не потрафил. Все не то теперь, не по-прежнему; хуже стало. В лакеи грамотных требуют: да и у знатных господ нет уж этого, чтоб в передней битком набито было народу. Всё по одному, редко где два лакея. Сапоги
сами снимают
с себя: какую-то машинку выдумали! —
с сокрушением продолжал Захар. — Срам, стыд, пропадает барство!
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво,
с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин
с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине
с своей душой // Был недоволен
сам собой.
«Мой дядя
самых честных правил, // Когда не в шутку занемог, // Он уважать
себя заставил // И лучше выдумать не мог. // Его пример другим наука; // Но, боже мой, какая скука //
С больным сидеть и день и ночь, // Не отходя ни шагу прочь! // Какое низкое коварство // Полуживого забавлять, // Ему подушки поправлять, // Печально подносить лекарство, // Вздыхать и думать про
себя: // Когда же черт возьмет тебя!»
Как рано мог уж он тревожить // Сердца кокеток записных! // Когда ж хотелось уничтожить // Ему соперников своих, // Как он язвительно злословил! // Какие сети им готовил! // Но вы, блаженные мужья, //
С ним оставались вы друзья: // Его ласкал супруг лукавый, // Фобласа давний ученик, // И недоверчивый старик, // И рогоносец величавый, // Всегда довольный
сам собой, // Своим обедом и женой.
Уже сукна купил он
себе такого, какого не носила вся губерния, и
с этих пор стал держаться более коричневых и красноватых цветов
с искрою; уже приобрел он отличную пару и
сам держал одну вожжу, заставляя пристяжную виться кольцом; уже завел он обычай вытираться губкой, намоченной в воде, смешанной
с одеколоном; уже покупал он весьма недешево какое-то мыло для сообщения гладкости коже, уже…
Но это, однако ж, несообразно! это несогласно ни
с чем! это невозможно, чтобы чиновники так могли
сами напугать
себя; создать такой вздор, так отдалиться от истины, когда даже ребенку видно, в чем дело!