Неточные совпадения
— Напрасно так говорите, — покачивая головой, сказал Смолокуров. — По нонешнему
времени эта коммерция
самая прибыльная — цены, что ни год, все выше да выше, особливо на икру. За границу, слышь, много ее пошло, потому и дорожает.
Схоронивши мать, Зиновий Алексеич переселился в Вольск. Выстроил там лучший дом в городе, разубрал его, разукрасил, денег не жалея, лишь бы отделать все в «наилучшем виде», лишь бы каждому кидалось в глаза его убранство, лишь бы всяк, кто мимо дома ни шел, ни ехал, — все бы
время на него любовался и, уехавши, молвил бы
сам про себя: «Сумел поставить хоромы Зиновий Алексеич!»
Женился Федор Меркулыч. Десятилетний Микитушка на отцовской свадьбе благословенный образ в часовню возил и во все
время обряда глаз с мачехи не спускал.
Сам не знал, отчего, но с первого взгляда на нее невзлюбила невинная отроческая душа его розовой, пышно сияющей молодостью красавицы, стоявшей перед налоем рядом с седовласым его родителем. Сердце вещун — и добро оно чует, и зло, особливо в молодых годах.
Сам на себя не может надивиться — смел и игрив он в последнее
время среди женщин бывал, так и сыпáл перед ними речами любезными, веселил их шутками и затейными разговорами, а теперь же слова промолвить не может.
— Самих-то нас к тому
времени разгонят на все четыре стороны, — тихо промолвила мать Таисея. — Приедешь в Комаров, ан нет Комарова. Пожалеешь, чать, тогда?
— Помнишь, матушка Манефа тогда в Шарпан уехала, а Василья-то Борисыча ко мне перевела на
время отлучки. Он в тот
самый день и пропади у нас, а тут неведомо какие люди Прасковью Патаповну умчали… Слышим после, а это он ее выкрал да у попа Сушилы и побрачился.
— А вот попьешь чайку да тотчас же к ним и ступай. По малом
времени я и
сам подойду, — сказал Марко Данилыч.
— Зачем обманул? Обещался к концу недели, а
сам как снег на голову… Тут хлопочут, стараются, как бы получше встретить его, подарки готовят,
время рассчитывают по минутам, а он — прошу покорно!.. Невестины подарки ведь только к субботе поспеют.
— Полно дурить-то. Ах ты, Никита, Никита!..
Время нашел! — с досадой сказал Веденеев. — Не шутя говорю тебе: ежели б она согласна была, да если бы ее отдали за меня, кажется, счастливее меня человека на всем белом свете не было бы… Сделай дружбу, Никита Сокровенный, Богом прошу тебя…
Самому сказать — язык не поворотится… Как бы знал ты, как я тебя дожидался!.. В полной надежде был, что ты устроишь мое счастье.
— Хоша бы насчет племянненки — конечно, не жила она в обители, погостить лишь на краткое
время приехала, и выкрали ее не из кельи, а на гулянке, опять же и всю эту самокрутку
сам родитель для дурацкой, прости Господи, потехи своей состряпал…
— Расскажи ты мне, Марьюшка, все, что знаешь ты, до тонкости… Улучи минуточку, сделай дружбу — приходи куда-нибудь потолковать со мной… Хоть на
самое короткое
время… — Так молил головщицу взволнованный речами ее Петр Степаныч.
На частые удары била стекаются в келарню работные матери и белицы, те, что, будучи на послушаниях, не удосужились быть на по́стриге… Вот и та приземистая белица, что сейчас была во Фленушкиных горницах, а
самой Фленушки все нет как нет… «Дома, значит, осталась. Теперь
самое лучшее
время идти к ней…» — думает Петр Степаныч.
Чтение книг без разбора и без разумного руководства развило в нем пытливость ума до болезненности. Еще в лесу много начитался он об антихристе, о нынешних последних
временах и о том, что истинная Христова вера иссякла в людях и еще во дни патриарха Никона взята на небо, на земле же сохранилась точию у малого числа людей, пребывающих в сокровенности, тех людей, про которых
сам Господь сказал в Евангелии: «Не бойся, малое стадо».
Умильно они поглядывали на Герасима и закидывали ему ласковые словечки, напоминая на былое прошлое
время, а
сами держа на уме: «Коли не женат, так вот бы женишок моей девчурке»; но приезжий вовсе не глядел женихом, и никто не знал, холост он или женатый…
Когда сказан был набор и с семьи чубаловской рекрут потребовался, отцом-матерью решено было — и
сам Абрам, тогда еще холостой, охотно на то соглашался — идти ему в солдаты за женатого брата, но во
время приема нашли у него какой-то недостаток.
«Нет больше на земле освящения, нет больше и спасения, — думал он, — в нынешние последние
времена одно осталось ради спасения души от вечной гибели — стань с умиленьем перед Спасовым образом да молись ему со слезами: «Несть правых путей на земле —
сам ты, Спасе, спаси мя, ими же веси путями».
Один за другим четыре стакана «кипучего,
самого лучшего» выпил Марко Данилыч и, только что маленько освежился, опять принялся торговаться. На сорока восьми рублях покончили-таки… Стали иконы подбирать — и за этим прошло не малое
время. Каждую Смолокуров оглядывал и чуть на которой замечал хоть чуть-чуть видное пятнышко, либо царапинку, тотчас браковал, — подавай ему другую икону, без всякого изъяну. Без малого час прошел за такой меледой, наконец все отобрали и уложили. Надо расплачиваться.
Село Миршéнью зовется, оно казенное, а в старые годы бывало «вотчиной дома Живоначальные Троицы и преподобного Сергия, Радонежского чудотворца»,
самого крупного во
время о́но русского помещика, владевшего больше чем ста тысячью душами крепостных крестьян.
Су́хмень стояла, трава даже вся пригорела, и в такое-то
время, в
самый полдень поднялась прежестокая буря, такая, что дубы с корневищем из земли выдирала.
Во
время самого разгара боя подошел к бойцам старый Моргун, якимовский тысячник. Шапкой махая, седыми кудрями потряхивая, кричит изо всей мочи он сыну любезному...
Никого из сродников не чаял встретить он на родине, а все-таки хотелось старому служаке хоть разок еще полюбоваться на родные поля, побродить перед смертью по родным лесам, на церковном погосте поклониться могилкам родителей, а по
времени и
самому там лечь.
Вспомнил Марко Данилыч про Аграфену Петровну, писал ей слезные письма, приехала бы к Дуне хоть на
самое короткое
время.
Об этом я давно уж ей говорю, с
самого того
времени, как она заневестилась, шестнадцать годов когда, значит, ей исполнилось.
— Что за рыба принесла тебе поклон от покойника?.. Тюлень морской, что ли, с тобой разговоры водил? — захохотав недобрым смехом, сказал Марко Данилыч. — Сорока на хвосте басню принесет, а он в
самое нужное
время бросает дела и мчится сюда без хозяйского спросу!.. С ума ты, что ли, сошел?
И сыновья и племянница хоть и проводили все почти
время с гувернерами и учительницами, но после, начитавшись сначала «Четьи-миней» и «Патериков» об умерщвлении плоти угодниками, а потом мистических книг, незаметно для
самих себя вошли в «тайну сокровенную». Старший остался холостым, а меньшой женился на одной бедной барышне, участнице «духовного союза» Татариновой. Звали ее Варварой Петровной, у них была дочь, но ходили слухи, что она была им не родная, а приемыш либо подкидыш.
— Пора отложить суету,
время вступить вам на «путь». Я
сама в ваши годы пошла путем праведным, — понизив голос, сказала Варенька. — Однако пойдемте, я вам сад покажу… Посмотрите, какой у нас хорошенький садик — цветов множество, дядя очень любит цветы, он целый день в саду, и мама тоже любит… Какие у нас теплицы, какие растения — пойдемте, я вам все покажу..
— А как он не пустит-то? — сказала Матренушка. — Что у тебя, пожитков, что ли, больно много? Сборы, что ли, долгие у тебя пойдут? Пошла из дому по́ воду, а
сама сюда — и дело с концом… Да чего тут время-то волочить — оставайся теперь же. Барыня пошлет сказать дяде, чтоб он тебя не ждал. Как, Варварушка, по-твоему? — прибавила она, обращаясь к Варваре Петровне.
Чаще и чаще стал он бывать на их собраньях, узнал, что такое раденье, и
сам стал в скором
времени скакать и кружиться во «святом кругу».
— Да ты
повремени, отдохни сколь-нибудь, — сказал Израиль, не подавая благословения. — Обожди маленько, обедня отойдет сейчас, в трапезу пойдешь, преломишь хлеб с братиею. Сам-то я не совсем домогаю, не пойду, так отец Анатолий тебя угостит.
И прежде, гораздо прежде апостольских
времен бывало то же
самое.
Самое полное счастье земной любви ничто перед тем блаженством небесной любви, что ощущаешь в себе во
время наития святого духа.
— В Манефиной, сударыня, — ответила Аграфена. — Возле
самого Каменного Вражка. Много уж тому времени-то. Двадцатый теперь год, как услали моего хозяина, да двадцать два годочка, как жила с ним замужем. Больше сорока годов, стало быть, тому, как я из обители.
— И тех фармазонов по
времени начальство изловило, — продолжала Дарья Сергевна. — И разослали их кого в Сибирь, кого в монастырь, в заточенье. Без малого теперь сто годов тому делу, и с той поры не слышно было в Миршéни про фармазонов, а теперь опять объявились — а вывезла тех фармазонов из Симбирской губернии Марья Ивановна и поселила на том
самом месте, где в старину бывали тайные фармазонские сборища…
Уж после отправки к Дуне письма вспомнила Дарья Сергевна про Аграфену Петровну. Хоть в последнее
время Дуня и переменилась к своему «другу любезному», стала к ней холодна и почти совсем избегала разговоров с ней, однако, зная доброе сердце Аграфены Петровны, Дарья Сергевна послала к ней нарочного. Слезно просила ее приехать к больному вместе с Иваном Григорьичем и со всеми детками,
самой съездить за Дуней, а Ивана Григорьича оставить для распорядков по делам Марка Данилыча…
«У Макарья теперь тятенька, — одна за другой приходят мысли к ней. — В хлопотáх да в заботах сидит в мурье каравана. Не так жил летошний год со мной… Кто его теперь порадует, кто утешит, кто успокоит?.. Когда-то увижусь с ним?.. Когда-то по-прежнему стану коротать с ним
время, да еще с сердечной Дарьей Сергевной?.. Что я за агница обетованная? Кому я обетованная?.. Бежать, бежать!.. Или в
самом деле нет отсюда возврата?»
Поглощенная домашним хозяйством, Дарья Сергевна с утра до поздней ночи то хлопочет, бывало, об обеде да об ужине, иной раз и
сама постряпает, то присматривает она за стиркой белья, то ходит по кладовым, подвалам, погребам, приглядывая за хозяйским добром, считает кур, гусей, индеек и уток, сидит в коровнике, пока не выдоят коров, ухаживает за новорожденными телятами, а по вечерам и вообще в свободное от хозяйственных забот
время стоит по часам на молитве либо читает Божественное.
Пришел Успеньев день — в Луповицах храмовой праздник. Во
время поста и Луповицкие и все жившие у них Божьи люди, кроме Дуни, говели и накануне праздника приобщились у отца Прохора. И во дни говенья, и на
самый праздник ничего не было противного церковности, все прошло спокойно и прилично.
— Всему свое
время, возлюбленный, — сказал Егор Сергеич. — В духе пребывай, почаще на себя его сманивай постом, молитвой и песнопеньем, — проговорил учительно Денисов. — Паче же всего пророчествуй в назидание верных. И
сам принимай пророчества, внимай им и твори по их повелениям. Тем душу сохранишь и закон исполнишь. Но теперь пока до будущей беседы… Обо многом надо мне потолковать с братцем Николаюшкой. Теперь потолкуем келейно, а после и с тобой, возлюбленный, побеседую. И на соборе поговорим.
—
Самая богомерзкая, — быстро ответила Дуня. — Это лжеучители, лжепророки и лжехристы, про которых истинный Христос сказал, что явятся они в последние
времена мира.
— Какие, ваше высокоблагородие, у нас попы по нынешним
временам!..
Сами изволите знать. На всю-то Россию, может, двое либо трое осталось, — сказал Чапурин. — Кто-нибудь из домашних прочитает молитву над покойником, и дело с концом.
За Волгу в скиты послать за канонницей некогда — она не поспеет ко
времени; наставник спасова согласия, что проживал в городе,
сам на смертном одре лежал.
— В таком разе можно поморским заказать, а не то в Москве на Преображенском, — ответил Чубалов. — Ежели наскоро требуется, могу в
самом близком
времени ее получить.
— Что было, то прошло, да и быльем поросло, — с глубоким вздохом промолвил Петр Степаныч. — Был молод, был неразумен, молодая кровь бурлила, а теперь уж я не тот — укатали сивку крутые горки. Как оглянешься назад да вспомнишь про прежнее беспутное
время,
самому покажется, что, опричь глупостей, до сей поры ничего в моей жизни не было.
Отец Прохор в
самых теплых выражениях благодарил Дуню за полученные от Сивкова пятьсот рублей и за обещание не оставлять его и на будущее
время.
Не скоро воротится, до
самого Николы, может, проездит, а тем
временем дело-то у тебя будет ни взад, ни вперед, — сказал Чапурин.
— Господи Исусе! — причитала она. — И хлеб-от вздорожал, а к мясному и приступу нет; на что уж дрова, и те в нынешнее
время стали в сапожках ходить. Бьемся, колотимся, а все ни сыты, ни голодны. Хуже
самой смерти такая жизнь, просто сказать, мука одна, а богачи живут да живут в полное свое удовольствие. Не гребтится им, что будут завтра есть; ни работы, ни заботы у них нет, а бедномy человеку от недостатков хоть петлю на шею надевай. За что ж это, Господи!
— Да, попробуй-ка пальцем тронуть Прасковью Патаповну, — охая, промолвил Василий Борисыч. — Жизни не рад будешь. Хоть бы уехать куда, пущай ее поживет без мужа-то, пущай попробует, небойсь и теперь каждый вечер почти шлет за мной: шел бы к ней в горницу. А я без рук, без ног куда пойду, с печки даже слезть не могу. Нет уж, уехать бы куда-нибудь хоть бы на
самое короткое
время, отдохнуть бы хоть сколько-нибудь.
Долго взад и вперед ходил по келье Семен Петрович. Это была та
сама келья, где в прежнее
время жила Фленушка. Сколько проказ тут бывало, сколько хохота и веселья, а теперь все стало могилой, с
самих стен, казалось, веяло какой-то скукой. Порядочно-таки прошло
времени, как вошла в келью молодая, пригожая, но угрюмая и сумрачная белица. Ее никогда не видывал саратовец, бывая прежде в Комарове.
Николай Александрыч взят и неведомо куда отвезен, так что в Луповицах теперь остались только Андрей Александрыч с супругой и с дочкой, к имению же приставлена опека, и опекун ни на
самое короткое
время из Луповиц не выезжает.
— Нет, не могу, — сказал Мокей Данилыч. — Двадцать лет — многое
время, что мы не видались с ней. Я, как вам известно, был в бусурманском плену. Ни письма какого из дому и ни весточки какой-нибудь я не получивал. Мудрено ли в таком случае не узнать
самых близких в прежние годы людей?
Сами посудите, Патап Максимыч.