Неточные совпадения
А это вот скажу:
после таких сплеток я бы такую смотницу не
то что в дом, к дому-то близко бы не подпустила, собак на нее, на смотницу, с цепи велела спустить, поганой бы метлой со двора сбила ее, чтоб почувствовала она, подлая, что значит на честных девиц сплетки плести…
— Говорила, — потупляя глаза и слегка вспыхнув, ответила Дарья Сергевна. — Но ведь вы и
того, думаю я, не забыли,
после каких уговоров,
после какого от меня отказа про
то она говорила?
— Хочешь, ребята, стану орехи лбом колотить? — так
после подвигов Яшки голосом зычным на всю артель крикнул рябой, краснощекий, поджаристый, но крепко сколоченный Спирька, Бешеным Горлом его прозывали, на всех караванах первый силач. — Не простые орехи, грецкие стану сшибать. Что расшибу,
то мое, а который не разобью, за
то получаю по плюхе — хошь ладонью, хошь всем кулаком.
— Опять же и
то взять, — опять помолчав, продолжал свое нести Фадеев. — Только что приказали вы идти каждому к своему месту, слепые с места не шелохнулись и пуще прежнего зачали буянить, а которы с видами,
те, надеясь от вашего здоровья милости, по первому слову пошли по местам… Самым главнеющим озорникам, Сидорке во-первых, Лукьяну Носачеву, Пахомке Заплавному, они же
после в шею наклали. «Из-за вас, говорят, из-за разбойников, нам всем отвечать…» Народ смирный-с.
Хлестнул извозчик добрую красивую обвенку, и дробной рысцой побежала она по шоссейной дороге Сундучного ряда…
После долгих расспросов,
после многих переездов от одного трактира к другому Марко Данилыч отыскал наконец
тот, где в этом году рыбные торговцы по вечерам собирались…
По вечерам и ярманочные, и городские трактиры битком набиты. Чаю выпивают количество непомерное.
После, как водится, пойдут в ход закусочки, конечно, с прибавленьицем. В Москве — в Новотроицком, у Лопашева и в других излюбленных купечеством трактирах — можно только чай пить, но закусывать, а пуще
того винца рюмочку выпить — сохрани Господи и помилуй!.. Зазорное дело!.. У Макарья не
то: там и московским, и городовым купцам, яко в пути находящимся, по все дни и по вся ночи — разрешения на вся.
После плачевной кончины Алексея Степаныча его вдова
то жила у сына,
то гостила у дочери — ни
того, ни другой обидеть ей не хотелось.
— По нынешним обстоятельствам нашему брату чем ни торгуй, без Питера невозможно, — ответил Никита Федорыч. — Ежели дома на Волге век свой сидеть, не
то чтобы нажить что-нибудь, а и
то, что
после батюшки покойника осталось, не увидишь, как все уплывет.
— Нынешняя коммерция не
то, что в старые годы, Татьяна Андревна, — прибавил Никита Федорыч, обтираясь салфеткой
после закуски.
— Что ж из
того, что доверенность при мне, — сказал Зиновий Алексеич. — Дать-то он мне ее дал, и по
той доверенности мог бы я с тобой хоть сейчас по рукам, да боюсь,
после бы от Меркулова не было нареканья… Сам понимаешь, что дело мое в этом разе самое опасное. Ну ежели продешевлю, каково мне тогда будет на Меркулова-то глаза поднять?.. Пойми это, Марко Данилыч. Будь он мне свой человек, тогда бы еще туда-сюда; свои, мол, люди, сочтемся, а ведь он чужой человек.
Опять приходят на память Груни слова: «И ежели
после молитвы станет у тебя на душе легко и спокойно, прими это, Дуня, за волю Господню, иди тогда безо всякого сомненья за
того человека».
В
тот день,
после обычного крестного хода на воду, купцы по лавкам служили благодарные молебны за окончание дел и раздавали при этом щедрую милостыню.
— Чего бы, мне кажется, много-то об этом заботиться матушке Манефе? —
после недолгого молчанья сказал Марко Данилыч. — Ежели бы еще черница сбежала али канонница, ну так еще, пожалуй. А
то ведь мирская девица, гостья. Никакого, по-моему, тут и сраму-то нет ни матушке, ни обители.
—
После вашего отъезда еще с неделю прогостили. И вдруг Петр Степаныч ни с
того ни с сего срядился и уехал.
— Помнишь, матушка Манефа тогда в Шарпан уехала, а Василья-то Борисыча ко мне перевела на время отлучки. Он в
тот самый день и пропади у нас, а тут неведомо какие люди Прасковью Патаповну умчали… Слышим
после, а это он ее выкрал да у попа Сушилы и побрачился.
Тихо и ясно стало нá сердце у Дунюшки с
той ночи, как
после катанья она усмирила молитвой тревожные думы. На что ни взглянет, все светлее и краше ей кажется. Будто дивная завеса опустилась перед ее душевными очами, и невидимы стали ей людская неправда и злоба. Все люди лучше, добрее ей кажутся, и в себе сознает она, что стала добрее и лучше. Каждый день ей теперь праздник великий. И мнится Дуне, что будто от тяжкого сна она пробудилась, из темного душного морока на высоту лучезарного света она вознеслась.
Восстав от сна на другой день
после катанья в косной, Марко Данилыч послал за Корнеем Прожженным.
Тот не замедлил.
Дня через четыре
после отправки
тех эстафет, рано поутру, только что успел Марко Данилыч протереть заспанные очи и помолиться по лестовке, крадучись, ровно кошка, робкими стопами вошел к нему Василий Фадеев. Помолясь Богу и отдав низкий поклон хозяину, осторожно развязал он бумажный платок и подал письмо.
Та ее догадка, что пришла на ум
после Наташиной выходки против Смолокурова, с каждым днем казалась сбыточнее.
— И сама не знаю, Василий Петрович. Разве
после Рождества, а
то, пожалуй, и всю зиму не приеду. В Рязани-то у меня довольно дел накопилось, надо их покончить.
Кроме
того, от благодетелей с ярманки рыбки они ожидали про зимний запас, стало быть, и под капусту, и для рыбного
посола надо исправить пересеки.
— Уж именно приключения, — ответил с улыбкой Ермило Матвеич. — Зараз двух невест снарядила иноческая обитель: Марья Гавриловна сама уехала да замуж вышла, матушкину племянницу силком выкрали да с архиерейским
послом повенчали…
Того и гляди, чтоб и Фленушка с Марьей головщицей с кем-нибудь не улепетнули.
Да уж
после, дней этак через пяток, узнаем, что это дело архиерейский посланник состряпал, а потом слышим, что сам невестин родитель
ту свадьбу устроил.
Тотчас
после обеда Самоквасов спешно собрался в обитель Бояркиных. Там за отлучкой Таисеи правила казначея мать Ираида. Обрадовалась она и с
тем вместе изумилась неожиданному появленью Самоквасова. Узнавши, что остановился он у иконника, начала пенять ему...
— Слушай же! — в сильном волненье стала игуменья с трудом говорить. — «Игуменское ли
то дело?» — сказала ты… Да, точно, не игуменьино дело с белицей так говорить… Ты правду молвила, но… слушай, а ты слушай!.. Хотела было я, чтобы нашу тайну узнала ты
после моей смерти. Не чаяла, чтобы таким словом ты меня попрекнула…
— Трудно, милая, трудно, — отвечала Марья Ивановна. — В тайны сокровенные надо входить постепенно, иначе трудно понять их… Вам странными, непонятными показались мои слова, что надо умереть прежде смерти… А для меня это совершенно ясно… Ну поймете ли вы, ежели я вам скажу: не
той смертью,
после которой мертвого в землю зарывают, надо умереть, а совсем иною — тайною смертью.
Перешел в секту «Петрова крещения», где уж не надо было вновь перекрещиваться ни в речной воде, ни в небесной, но
тою креститься, какою Петр апостол крестился
после отречения от Христа,
той водою, что течет из живого источника, сердца человеческого.
Воротился на родину. Не пешеходом с котомкой за плечами он домой воротился — три подводы с добром в Сосновку привел. Всем было
то видимо, а про
то, что Герасим был опоясан чéресом и что на гайтане вместе с тельником висел у него на шее туго набитый бумажник,
того никто не видел. Много ли зашито серебра и золота в чéресе, много ль ценных бумаг положено в бумажнике, про
то знал да ведал один лишь Герасим. И
после никто никогда о
том не узнал.
Оставалось восьмилетней Палаше
после родителя-тысячника завидное для крестьянского быта именье: большой новый дом, и в нем полная чаша; кроме
того, товару целковых тысячи на полторы, тысяча без малого в долгах да тысячи две в наличности.
В
той волости исстари велся обычай опекунов к сиротам назначать из посторонних, потому что сродники чересчур уж смело правят именьем малолетних, свои, дескать, люди,
после сочтемся.
В большую копейку стали Герасиму хлопоты, но он не тужил, об одном только думал — избавить бы племянников от солдатской лямки, не дать бы им покинуть родительского дома и привычных работ, а
после что будет,
то Бог даст.
На их счастье, о
ту пору один молодой барин по соседству наследство
после отца получил и вздумал доставшимся именьем разом распорядиться по-своему.
— Нет уж, ты потрудись, пожалуйста. Ежели в самом деле нет, достань где-нибудь, — решительно сказал Смолокуров. — Не
то сам знаешь: дружба дружбой, дело делом. Сердись на меня, не сердись, а ежели завтра не расплатишься, векселек-от я ко взысканью представлю… В Муром-от тогда, пожалуй, и не угодишь, а ежели
после десяти дней не расплатишься, так и к Макарью не попадешь.
— Что вашей милости требуется? — сухо отозвался Чубалов, вспомянув про Марка Евангелиста да про Евдокию преподобно-мученицу.
После продажи
тех икон он еще впервые видел земляка и соседа любезного.
Стихли ребятенки и, молча поднявшись с земли, стали глаза утирать кулачонками. Ватажки своей они не покинули. Нельзя. И мальцам неохота срама принимать. А хуже
того срама, что с боя сбежать, нет и никогда не бывало. Житья
после не будет и от чужих, и от своих.
Про былую тяжбу из-за пустошей миршенцы якимовским словом не поминали, хоть Орехово поле, Рязановы пожни и Тимохин бор глаза им по-прежнему мозолили. Никому на ум не вспадало, во сне даже не грезилось поднимать старые дрязги — твердо помнили миршенцы, сколько бед и напастей из-за
тех пустошей отцами их принято, сколь долго они
после разоренья по миру ходили да по чужим местам в нáймитах работали. Но вдруг ровно ветром одурь на них нанесло: заквасили новую дежу на старых дрождях.
Церковный староста
после обедни зазвал к себе служивого ильинской нови поесть, ильинской баранины покушать, ильинского сота отведать, на ильинской соломке — деревенской перинке —
после обеда поспать-подремать. Служивый поблагодарил и хотел было взвалить котому́ на старые плечи, но староста
того не допустил, сыну велел солдатское добро домой отнести.
С
той поры по всем якимовским деревням пошли суды да пересуды, кому доставаться им
после безнаследного барина.
— Полон короб старых книг купил мне тогда тятенька, —
после недолгого молчанья сказала Дуня. — Много было комедий и романов;
те я сожгла.
— Эти книги нельзя читать как попало. Надо знать, какую
после какой читать, — сказала Марья Ивановна. — Иначе все в голове может перепутаться. Ну да я тебе растолкую, чего не понимаешь… Нарочно для
того подольше у вас погощу.
— Ах, милая моя, дорогая Марья Ивановна, —
после короткого молчанья, нежно ласкаясь к ней и целуя руку, заговорила Дуня. — Хоть бы глазком взглянуть на
тех чудных людей, хоть бы словечко одно услышать от них.
— Они поют, — сказала Варенька. — Поют «песнь нову», и, кроме них, никто не может научиться ее петь, — прибавила она
после короткого молчанья. — Певцы
те искуплéны, они первенцы Богу и агнцу… В устах их нет лукавства… Непорочны они пред Божьим престолом… На них печать Божия.
Весь день
после этого разговора Дуня была сама не своя. Много думала она о
том, что узнала от Вареньки, мысли роились у ней, голова кругом шла. Почти до исступленья дошедшая восторженность овладела ею.
Одни говорили, что владыка, объезжая епархию, нашел у него какие-то неисправности в метриках, другие уверяли, будто дьякон явился перед лицом владыки на втором взводе и сказал ему грубое слово, третьи рассказывали, что Мемнон, овдовев вскоре
после посвященья, стал «сестру жену водити» и
тем навел на себя гнев владыки.
После этого разговора Строинский по целым ночам просиживал с унтер-офицером и мало-помалу проникал в «тайну сокровенную». Месяцев через восемь
тот же унтер-офицер ввел его в Бендерах в сионскую горницу. Там все были одеты в белые рубахи, все с зелеными ветвями в руках; были тут мужчины и женщины. С венком из цветов на голове встретил Строинского при входе пророк. Грозно, даже грубо спросил он...
А
после смерти его некому
тем богатством владеть — не оставалось ни рода, ни подродка, ни близких сродников, ни дальних.
— В чем же
то счастье? В чем блаженство? Я все еще не могу понять, —
после короткого молчанья спросила Дуня.
Ровно через неделю
после собора Божьих людей, также в субботу, под вечер, приехали в Луповицы Кислов и Строинский, пришли матрос Фуркасов и дьякон Мемнон. Был на
тот день назначен «привод» Дуни и Василисушки.
На другой день
после «привода» Дуни ей отвели особую от Вареньки комнату. В
то же время привезли к Луповицким почту из города. Между письмами было и к Дуне от Марка Данилыча. Послано оно из Казани. Было в нем писано...
Потому отпиши беспременно, единого дня не медля, на мое имя в Саратов, в гостиницу Голубова, для
того, что там я располагаю пристать, а в Саратов намерение имею сплыть из Казани на пароходе
после завтрашнего числа.