Неточные совпадения
С полчаса он все лежал, мучась этим намерением, но потом рассудил, что успеет еще сделать это и
после чаю, а чай можно пить, по обыкновению, в постели,
тем более что ничто не мешает думать и лежа.
В службе у него нет особенного постоянного занятия, потому что никак не могли заметить сослуживцы и начальники, что он делает хуже, что лучше, так, чтоб можно было определить, к чему он именно способен. Если дадут сделать и
то и другое, он так сделает, что начальник всегда затрудняется, как отозваться о его труде; посмотрит, посмотрит, почитает, почитает, да и скажет только: «Оставьте, я
после посмотрю… да, оно почти так, как нужно».
Между
тем он учился, как и другие, как все,
то есть до пятнадцати лет в пансионе; потом старики Обломовы,
после долгой борьбы, решились послать Илюшу в Москву, где он волей-неволей проследил курс наук до конца.
Он, как встанет утром с постели,
после чая ляжет тотчас на диван, подопрет голову рукой и обдумывает, не щадя сил, до
тех пор, пока, наконец, голова утомится от тяжелой работы и когда совесть скажет: довольно сделано сегодня для общего блага.
Или вовсе ничего не скажет, а тайком поставит поскорей опять на свое место и
после уверит барина, что это он сам разбил; а иногда оправдывается, как видели в начале рассказа,
тем, что и вещь должна же иметь конец, хоть будь она железная, что не век ей жить.
После чая все займутся чем-нибудь: кто пойдет к речке и тихо бродит по берегу, толкая ногой камешки в воду; другой сядет к окну и ловит глазами каждое мимолетное явление: пробежит ли кошка по двору, пролетит ли галка, наблюдатель и
ту и другую преследует взглядом и кончиком своего носа, поворачивая голову
то направо,
то налево. Так иногда собаки любят сидеть по целым дням на окне, подставляя голову под солнышко и тщательно оглядывая всякого прохожего.
Илья Ильич и увидит
после, что просто устроен мир, что не встают мертвецы из могил, что великанов, как только они заведутся, тотчас сажают в балаган, и разбойников — в тюрьму; но если пропадает самая вера в призраки,
то остается какой-то осадок страха и безотчетной тоски.
Как только рождался ребенок, первою заботою родителей было как можно точнее, без малейших упущений, справить над ним все требуемые приличием обряды,
то есть задать
после крестин пир; затем начиналось заботливое ухаживанье за ним.
После он нашел, что оно и покойнее гораздо, и сам выучился покрикивать: «Эй, Васька! Ванька! подай
то, дай другое! Не хочу
того, хочу этого! Сбегай, принеси!»
— Для самого труда, больше ни для чего. Труд — образ, содержание, стихия и цель жизни, по крайней мере моей. Вон ты выгнал труд из жизни: на что она похожа? Я попробую приподнять тебя, может быть, в последний раз. Если ты и
после этого будешь сидеть вот тут с Тарантьевыми и Алексеевыми,
то совсем пропадешь, станешь в тягость даже себе. Теперь или никогда! — заключил он.
Хорошо, если б и страсти так кончались, а
то после них остаются: дым, смрад, а счастья нет! Воспоминания — один только стыд и рвание волос.
И где было понять ему, что с ней совершилось
то, что совершается с мужчиной в двадцать пять лет при помощи двадцати пяти профессоров, библиотек,
после шатанья по свету, иногда даже с помощью некоторой утраты нравственного аромата души, свежести мысли и волос,
то есть что она вступила в сферу сознания. Вступление это обошлось ей так дешево и легко.
— Нет, нынешний год немного было; с утра дождь шел, а
после разгулялось. А
то много бывает.
«Ах, скорей бы кончить да сидеть с ней рядом, не таскаться такую даль сюда! — думал он. — А
то после такого лета да еще видеться урывками, украдкой, играть роль влюбленного мальчика… Правду сказать, я бы сегодня не поехал в театр, если б уж был женат: шестой раз слышу эту оперу…»
Но ему не было скучно, если утро проходило и он не видал ее;
после обеда, вместо
того чтоб остаться с ней, он часто уходил соснуть часа на два; но он знал, что лишь только он проснется, чай ему готов, и даже в
ту самую минуту, как проснется.
— А как он возьмет счеты да покажет
после немцу,
тот сосчитает, так, пожалуй,
того…
— Зато покойно, кум;
тот целковый,
тот два — смотришь, в день рублей семь и спрятал. Ни привязки, ни придирки, ни пятен, ни дыму. А под большим делом подпишешь иной раз имя, так
после всю жизнь и выскабливаешь боками. Нет, брат, не греши, кум!
— Видите, что я не кокетничаю! — смеялся он, довольный, что поймал ее. — Ведь нам,
после нынешнего разговора, надо быть иначе друг с другом: мы оба уж не
те, что были вчера.
Илья Ильич завел даже пару лошадей, но, из свойственной ему осторожности, таких, что они только
после третьего кнута трогались от крыльца, а при первом и втором ударе одна лошадь пошатнется и ступит в сторону, потом вторая лошадь пошатнется и ступит в сторону, потом уже, вытянув напряженно шею, спину и хвост, двинутся они разом и побегут, кивая головами. На них возили Ваню на
ту сторону Невы, в гимназию, да хозяйка ездила за разными покупками.
Теперь Штольц изменился в лице и ворочал изумленными, почти бессмысленными глазами вокруг себя. Перед ним вдруг «отверзлась бездна», воздвиглась «каменная стена», и Обломова как будто не стало, как будто он пропал из глаз его, провалился, и он только почувствовал
ту жгучую тоску, которую испытывает человек, когда спешит с волнением
после разлуки увидеть друга и узнает, что его давно уже нет, что он умер.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К
послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
А
тот… но
после всё расскажем, // Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Поедет ли домой: и дома // Он занят Ольгою своей. // Летучие листки альбома // Прилежно украшает ей: //
То в них рисует сельски виды, // Надгробный камень, храм Киприды // Или на лире голубка // Пером и красками слегка; //
То на листках воспоминанья, // Пониже подписи других, // Он оставляет нежный стих, // Безмолвный памятник мечтанья, // Мгновенной думы долгий след, // Всё
тот же
после многих лет.
Он был не глуп; и мой Евгений, // Не уважая сердца в нем, // Любил и дух его суждений, // И здравый толк о
том, о сем. // Он с удовольствием, бывало, // Видался с ним, и так нимало // Поутру не был удивлен, // Когда его увидел он. //
Тот после первого привета, // Прервав начатый разговор, // Онегину, осклабя взор, // Вручил записку от поэта. // К окну Онегин подошел // И про себя ее прочел.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На
ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «Скажи мне, князь, не знаешь ты, // Кто там в малиновом берете // С
послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».