Неточные совпадения
— Не клади-ка
ты, сударыня, в накладку-ту мне, сахар-от нонче ведь дорог.
— Я ведь, Сергевнушка, спро́ста молвила, — облокотясь на угол стола и подгорюнясь, заговорила она унылым голосом. —
От меня, мать моя, слава Богу, сплеток никаких не выходит… Смерть не люблю пустяков говорить… так только молвила,
тебя жалеючи, сироту беззаступную, знать бы
тебе людские речи да иной раз, сударыня моя, маленько и остеречься.
Нет, говорю, сударыня, я
тебе этого не спущу; хоть, говорю, и не видывала я таких милостей, как
ты, ни
от Марка Данилыча, ни
от Сергевнушки, а в глаза при всех
тебе наплюю и, что знаю, все про
тебя, все расскажу, все как на ладонке выложу…
— На первый раз будет с
тебя, моя грамотница. Сам-от учить я не горазд, да мне же и некогда… Самому хотелось только почин положить, учить
тебя станет тетя Дарья Сергевна. Слушайся ее да учись хорошенько — гостинца привезу.
— Что
ты, сударыня?.. — с ужасом почти вскликнула Анисья Терентьевна. — Как сметь старый завет преставлять!.. Спокон веку водится, что кашу да полтину мастерицам родители посылали…
От сторонних книжных дач не положено брать. Опять же надо ведь мальчонке-то по улице кашу в плате нести — все бы видели да знали, что за новую книгу садится. Вот, мать моя, принялась
ты за наше мастерство, учишь Дунюшку, а старых-то порядков по ученью и не ведаешь!.. Ладно ли так? А?
— Пожурю! Лаской! — с насмешкой передразнила ее Анисья Терентьевна. — Не так, сударыня моя, не так… Что про это писано?.. А?.. Не знаешь? Слушай-ка, что: «Не ослабляй, бия младенца, аще бо лозою биеши его — не умрет, но здравее будет,
ты бо, бия его по телу, душу его избавляешь
от смерти; дщерь ли имаши — положи на ню грозу свою и соблюдеши ю
от телесных, да не свою волю приемши, в неразумии проку́дит девство свое». Так-то, сударыня моя, так-то, Дарья Сергевна.
Скажи
ты это
от меня Марку Данилычу…
А отец-от ровно и не слышит, а
тебе ровно и дела нет…
Притка
ты, притка, приткина мать, бо́лести, уроки, призор очес; подите
от рабы Божией Евдокеи во темны́е леса, на сухи́ дерева, где народ не ходит, где скот не бродит, где птица не летает, где зверье не рыщет…
— Полно-ка
ты, перестань! Что вздор-от молоть, понапрасну?.. — молвил Василий Фадеев и, повернувшись, пошел к казанке.
— Не след бы мне про тюлений-то жир
тебе рассказывать, — сказал Марко Данилыч, — у самого этого треклятого товару целая баржа на Гребновской стоит. Да уж так и быть, ради милого дружка и сережка из ушка. Желаешь знать напрямик, по правде, то есть по чистой совести?.. Так вот что скажу:
от тюленя, чтоб ему дохнуть, прибытки не прытки. Самое распоследнее дело… Плюнуть на него не стоит — вот оно что.
— Разумный! — насмешливо возразил Марко Данилыч. — Где ж у него
ты разум-от нашел? В том нешто, что весь капитал в тюленя усадил?
Ты уж сделай милость, Зиновий Алексеич, с сей минуты
от нас ни на пядь…
— Народец-от здесь продувной! — поднимаясь с места, сказал Веденеев. — Того и норовят, чтобы как-нибудь поднадуть кого… Не посмотреть за ними, такую
тебе стерлядь сготовят, что только выплюнуть… Схожу-ка я сам да выберу стерлядей и ножом их для приметы пристукну. Дело-то будет вернее…
— Подь-ка, в самом деле, Митенька, — ласково пропищал Седов. — Пометь, в самом деле, стерлядок-то, да и прочую рыбу подбери… При
тебе бы повар и заготовку сделал… А то в самом деле плутоват здесь народ-от…
— Ну
тебя к Богу, Онисим Самойлыч! Сам знаешь, что не дело говоришь, — отвернувшись
от Орошина, с досадой проговорил Смолокуров.
— Паренек-от, говорю
тебе, хороший… Жалко… По человечеству жалко! — как бы нехотя отвечал Зиновий Алексеич.
— Незáдолго до нашего отъезда был он в Вольском, три дня у меня выгостил, — сказал Доронин. — Ну, и кучился тогда, не подыщу ль ему на ярманке покупателя, а ежель приищу, зáпродал бы товар-от… Теперь пишет, спрашивает, не нашел ли покупщика… А где мне сыскать?.. Мое дело по рыбной части слепое, а
ты еще вот заверяешь, что тюлень-от и вовсе без продажи останется.
— Како тут маненько? — возразила Татьяна Андревна. — Погляди на часы-то. Битых два часа
тебя поджидали, а ему про нас и думушки нет… А еще именинник!.. Постылый
ты ж этакой! — с напускной досадой промолвила Татьяна Андревна, отворачиваясь
от мужа.
И остался племянник у дяди до по́лночи, говорил с ним о делах своих и намереньях, разговорился и с сестрицами, хоть ни той, ни другой ни «
ты» сказать, ни «сестрицей» назвать не осмелился. И хотелось бы и бояться бы, кажется, нечего, да тех слов не может он вымолвить; язык-от ровно за порогом оставил.
— Ох, чадо, чадо! Что мне с
тобой делать-то? — вздохнул беглый поп, покачивая головой и умильно глядя на Федора Меркулыча. — Началить
тебя — не послушаешь, усовестить — ухом не поведешь,
от Писания святых отец сказать
тебе — слушать не захочешь, плюнешь да прочь пойдешь… Что мне с
тобой делать-то, старче Божий?
— Конечно, это доподлинно так! Супротив этого сказать нечего, — вполголоса отозвался Доронин. — Только ведь сам
ты знаешь, что в рыбном деле я на синь-порох ничего не разумею. По хлебной части дело подойди, маху не дам и советоваться не стану ни с кем, своим рассудком оборудую, потому что хлебный торг знаю вдоль и поперек. А по незнаемому делу как зря поступить? Без хозяйского то есть приказу?.. Сам посуди. Чужой ведь он человек-от. Значит, ежели что не так, в ответе перед ним будешь.
— Что ж из того, что доверенность при мне, — сказал Зиновий Алексеич. — Дать-то он мне ее дал, и по той доверенности мог бы я с
тобой хоть сейчас по рукам, да боюсь, после бы
от Меркулова не было нареканья… Сам понимаешь, что дело мое в этом разе самое опасное. Ну ежели продешевлю, каково мне тогда будет на Меркулова-то глаза поднять?.. Пойми это, Марко Данилыч. Будь он мне свой человек, тогда бы еще туда-сюда; свои, мол, люди, сочтемся, а ведь он чужой человек.
От слова до слова вспоминает она добрые слова ее: «Если кто
тебе по мысли придется и вздумаешь
ты за него замуж идти — не давай тем мыслям в себе укрепляться, стань на молитву и Богу усердней молись».
— Ох, житье наше! — со вздохом отвечала она. — Такие дела были, что просто беда. На Казанскую, только что съехал
ты со двора, и Семен-от Петрович пропал.
— А чтобы венец-от у
тебя на голове покрепче держался. Вот для чего.
На брань, на попреки обманутого только, бывало, хихикает да его же корит: «А кто
тебе, умному человеку, говорит, велел
от нас, дураков, гнилой товар принимать?
Сам-от ему
ты не больно на глаза суйся, сомненья не подай.
Кончились хлопоты, еще ден пяток, и караван двинется с места. Вдруг получает Меркулов письмо
от нареченного тестя. Невеселое письмо пишет ему Зиновий Алексеич: извещает, что у Макарья на тюленя цен вовсе нет и что придется продать его дешевле рубля двадцати. А ему в ту цену тюлень самому обошелся, значит, до́ставка с наймом паузков, с платой за простой и с другими расходами вон из кармана. Вот
тебе и свадебный подарок молодой жене!
— А
ты не вдруг… Лучше помаленьку, — грубо ответил Корней. —
Ты, умная голова, то разумей, что я Корней и что на всякий спех у меня свой смех. А
ты бы вот меня к себе в дом повел, да хорошеньку фатеру отвел, да чайком бы угостил, да винца бы поднес, а потом бы уж и спрашивал, по какому делу, откуда и
от кого я прибыл к
тебе.
— Старуха! — молвил жене Зиновий Алексеич. — Никак я обмолвился?.. Никак проболтался?.. Наш-от гость дорогой, пожалуй, теперь догадался. Не сказать ли уж ему всю правду, всю истинную? Друг ведь он, приятель Никитушке-то. Почитай-ка, что пишет он про него… Все едино, что братья… Ась?.. Как, супруга
ты моя благоверная, в таком разе мне присоветуешь?
— Нет, так нельзя… После… — немножко заминаясь в речах, говорил Дмитрий Петрович. — Ужо как-нибудь… Вечерком, что ли, когда
от невесты воротишься…
Ты ведь к ней на весь день?..
— Никитушка!.. Родной
ты мой! — воскликнула она. — Насилу-то!.. Дождаться
тебя не могли!.. Голубчик
ты мой!.. Погляди на нее, извелась ведь вся — ночей не спит, не ест ничего почти, слова не добьешься
от нее… исстрадалась, измучилась!.. Шутка сказать — без малого пять месяцев!..
— Что это с
тобой, Лизанька? — в тревожном удивленье она спросила ее. — В кои-то веки жениха дождалась, чем бы радоваться да веселиться, шагу
от него не отходить, а она, поди-ка вот, забилась в угол да плачет… Поди, поди, бесстыдница! Ступай к жениху… Я ему рядную сейчас стану показывать…
Тебе надо быть при этом беспременно.
— А
ты подь туда да сядь рядом с женихом-то. Всяку болесть как рукой снимет, — говорила Татьяна Андревна. — Поди же, поди, Лизавета, ступай, говорят
тебе, ступай к нему поскорее — твое место там, а не здесь. На что это похоже?.. Приехал жених, а она хорониться
от него вздумала. Ступай же, ступай!
И больше никогда о том ни единого слова
ты от меня не услышишь…
Отказалась я
от него ради
тебя, матушка, жаль мне было расстаться с
тобой…
Верь
ты мне, что ключ к богатству в старой вере, отступникам же
от нее нищета и стыдение…
— Сам-от
ты говорил с ним? — помолчавши маленько, спросила Манефа.
— Потерпи же!.. Потерпи, голубчик!.. Желанный
ты мой, ненаглядный!.. До верхотины Вражка не даль какая. — Так нежно и страстно шептала Фленушка, ступая быстрыми шагами и склоняясь на плечо Самоквасова. — Там до́сыта наговоримся… — ровно дитя, продолжала она лепетать. — Ох, как сердце у меня по
тебе изболело!.. Исстрадалась я без
тебя, Петенька, измучилась! Не брани меня. Марьюшка мне говорила… знаешь
ты от кого-то… что с тоски да с горя я пить зачала…
— Зачем нам, ваше степенство, твой уговор забывать? Много тогда довольны остались вашей милостью. Потому и держим крепко заказ, — бойко ответил ямщик. — Ежели когда лишняя муха летает, и тогда насчет того дела молчок… Это я
тебе только молвил, а другому кому ни-ни, ни гугу. Будь надежен, в жизни
от нас никто не узнает.
— Кажись бы, теперича и беды-то опасаться нечего, — сказал Федор Афанасьев. — Тогда мы с
тобой от Чапурина удирали, а теперь он на себя все дело принял — я-де сам наперед знал про ту самокрутку, я-де сам и коней-то им наймовал… Ну, он так он. Пущай его бахвáлится, убытку
от него нам нет никакого… А прималчивать все-таки станем, как
ты велел… В этом будь благонадежен…
— Слушаем, сударь, слушаем. Лишнего слова
от нас и после зимы не проскочит, — молвил Феклист. — Да не пора ли гостю и за стол?.. Федоровна! Готово ли все у
тебя?
— Что ж из того, что повздорила? Не важность! — молвил Феклист. — Ихни побранки подолгу не живут. А точно, что была у них драна грамота. А все из-за вашей самокрутки. Как принял все на себя Чапурин, Манефа и пошла ругаться. «Зачем, — говорит, — ославил
ты мою обитель? Зачем, — говорит, — не
от себя и́з дому, а
от меня из скита девку крал?..» А он хохочет да пуще сестрицу-то подзадоривает… Шальной ведь он!
— Придумать не могу, чем мы ему не угодили, — обиженным голосом говорила она. — Кажись бы, опричь ласки да привета
от нас ничего он не видел, обо всякую пору были ему рады, а он хоть бы плюнул на прощанье… Вот и выходит, что своего спасиба не жалей, а чужого и ждать не смей… Вот
тебе и благодарность за любовь да за ласки… Ну да Господь с ним, вольному воля, ходячему путь, нам не в убыток, что ни с того ни с сего отшатился
от нас. Ни сладко, ни горько, ни солоно, ни кисло… А все-таки обидно…
— Захотел бы, так не минуту сыскал бы, а час и другой… — молвила Татьяна Андревна. — Нет,
ты за него не заступайся. Одно ему
от нас всех: «Забудь наше добро, да не делай нам худа». И за то спасибо скажем. Ну, будет! — утоля воркотней расходившееся сердце, промолвила Татьяна Андревна. — Перестанем про него поминать… Господь с ним!.. Был у нас Петр Степаныч да сплыл, значит, и делу аминь… Вот и все, вот и последнее мое слово.
Только уж паче меры плодлив братан-от у
тебя…
Милости, милости хощешь
ты, Господи, а не черной рясы, не отреченья
от людей, не проклятия миру,
тобой созданному!»
— Знаю, родная, все знаю, — со вздохом ответил Герасим. — Только
ты смотри у меня, невестушка, не моги унывать… В отчаянье не вдавайся, духом бодрись, на света Христа уповай… Христос
от нас, грешных, одной ведь только милости требует и только на нее милости свои посылает… Все пошлет он, милосердный,
тебе, невестушка, и пашню, и дом справный, и скотинушку, и полные закрома…
— Опростала бы
ты мне, Филиппьевна, посудинку-то. Пора уж, матка, домой мне идти. Мужики, поди, на лужайке гуляют, может, им что-нибудь и потребуется. Перецеди-ка квасок-от, моя милая, опростай жбан-от… Это я
тебе, сударыня, кваску-то
от своего усердия, а не то чтобы за деньги… Да и ягодки-то пересыпала бы, сударыня, найдется, чай, во что пересыпать-то, я возьму; это ведь моя Анютка ради вашего гостя ягодок набрала.