Неточные совпадения
Зараз двух невест братья приглядели — а были те девицы меж собой свойственницы, сироты круглые, той и другой по восьмнадцатому годочку
только что ми́нуло. Дарья Сергевна шла за Мокея, Олена Петровна за Марку Данилыча. Сосватались в Филипповки; мясоед в том году был короткий, Сретенье в Прощено воскресенье приходилось, а старшему брату надо было в Астрахань до во́дополи съездить. Решили венчаться на Красну горку, обе свадьбы справить зáраз в
один день.
Ничем не оскорблялась Ольга Панфиловна, кроме
только одного: ежели кто усомнится в ее «благородстве», ежели скажет кто, что чин губернского секретаря не важен.
Разница между ними в том
только была, что благородная приживалка водилась с
одними благородными, с купцами да с достаточными людьми из мещанства, а Анисья Терентьевна с чиновными людьми вовсе не зналась, держась
только купечества да мещанства…
Дома совсем не то: в немногих купеческих семействах уездного городка ни
одной девушки не было, чтобы подходила она к Дуне по возрасту, из женщин редкие даже грамоте знали; дворянские дома были для Дуни недоступны — в то время не
только дворяне еще, приказный даже люд, уездные чиновники, смотрели свысока на купцов и никак не хотели равнять себя даже с теми, у кого оборотов бывало на сотни тысяч.
Все
одна да
одна,
только и свету в окошке, что Дарья Сергевна.
Когда рыбный караван приходит к Макарью, ставят его вверх по реке, на Гребновской пристани, подальше ото всего, чтоб не веяло на ярманку и на другие караваны душком «коренной». Баржи расставляются в три либо в четыре ряда, глядя по тому, сколь велик привоз. На караван ездят
только те, кому дело до рыбы есть. Поглядеть на вонючие рыбные склады в несколько миллионов пудов из
одного любопытства никто не поедет — это не чай, что горами навален вдоль Сибирской пристани.
— Ежели
только перепорют, это еще не беда — спина-то ведь не на базаре куплена, — молвил
один рабочий. — А вот как в кутузку засадят да продержат в ней с неделю али ден с десять!..
— Пес с ними! Пущай анафема Маркушка ими подавится, — молвил Сидор. — Денег-то за ним не сполна шесть целковых осталось, а как засадят недели на две, так по четыре
только гривенника поденщину считай, значит, пять рублей шесть гривен.
Один гривенник убытку понесу. Так нешто спина гривенника-то не стоит.
—
Один всего
только и есть, — ответил Доронин. — Сестра еще была, да та еще при жизни родителя выделена… Матери нет… Так ему проторговаться, говоришь?
Только что вышли гости, показался в передней Василий Фадеев. Разрядился он в длиннополую сибирку тонкого синего сукна, с мелкими борами назади, на шею повязал красный шелковый платок с голубыми разводами, вздел зеленые замшевые перчатки, в
одной руке пуховую шляпу держит, в другой «лепортицу». Ровно гусь, вытянул он из двери длинную шею свою, зорко, но робко поглядывая на хозяина, пока Марко Данилыч не сказал ему...
— Вы, Онисим Самойлыч, должно быть, так о себе представляете, что почта из Питера
только для вас
одних ходит, — лукаво прищурив глаза, с язвительной усмешкой сказал Веденеев.
Здесь ярманка так просто чудо.
Одна лишь
только в ней беда —
Что к нам не жалуют покуда
С карманом толстым господа!..
Немного пришлось отдыха на его долю. Еще к ранним обедням не начинали благовеста, как, наспех одевшись, чуть не бегом побежал он к Доронину. Зиновий Алексеич
один еще был на ногах. Когда вошел к нему Марко Данилыч, он
только что хотел усесться за столик, где уж кипел самовар.
Весело, радошно похаживал он по разубранным своим горницам, когда они бывали гостями полнехоньки; тут от него и шутки, и смехи так и сыплются, а без гостей приказчики да рабочие иной раз от хозяина слова добиться скоро не могут,
только и разговорится, что с
одними семейными.
Всякому гостю званому и нежданному привет от него был
один,
только чванных, спесивых да ломливых гостей он не жаловал.
Не
одну снасть вытащили, а каждая ста на четыре крючка была, но поймали
только штук двадцать пять небольших стерлядей, три были покрупнее, а в
одной от глаза до пера аршин с вершком, мерная, значит.
— Говорил, что надо подождать, — почесывая затылок, будто с обиженным видом молвил старшой из ловецкой артели. — Что это за тоня! Разве такие бывают!
Только званье
одно…
Утром,
только что встала с постели Дуня, стала торопить Дарью Сергевну, скорей бы сряжалась ехать вместе с ней на Почайну. Собрались, но дверь широко распахнулась, и с радостным, светлым лицом вошла Аграфена Петровна с детьми. Веселой, но спокойной улыбкой сияла она. Вмиг белоснежные руки Дуни обвились вокруг шеи сердечного друга. Ни слов, ни приветов,
одни поцелуи да сладкие слезы свиданья.
— Покуда счастье везет, не исполошился ни разу, — отвечал Марко Данилыч. — Иной раз у него и сорвется карась, — глядишь, щука клюну́ла. Под кем лед ломится, а под ним
только потрескивает. Счастье, говорю. Да ведь на счастье да на удачу крепко полагаться нельзя: налетит беда — растворяй ворота, а беда ведь не ходит
одна, каждая семь бед за собой ведет.
Приезжих в Царицын был
только один смолокуровский приказчик Корней Евстигнеев.
— Как не знать? Старый рыбник,
один из первых у нас, — молвил Меркулов. —
Только этого молодца я что-то у него на ватагах не видывал.
— Что ж это ты? Побывай у них… Девицы хорошие, любят тебя, — молвил Марко Данилыч, по-прежнему глядя на улицу. — А то с
одной Аграфеной Петровной хороводишься…
Только у тебя и света в окошке… Так, ласточка ты моя, делать не годится.
— Вот это уж нехорошо, — заметила Татьяна Андревна. — Грех!.. Божьих угодников всуе поминать не следует. И перед Богом грех, и люди за то не похвалят… Да… Преподобный Никита Сокровенный великий был угодник. Всю жизнь в пустыне спасался, не видя людей, раз
только один Созонт диакон его видел. Читал ли ты, сударь, житие-то его?
Только что уехал Веденеев, Лиза с Наташей позвали Дуню в свою комнату. Перекинувшись двумя-тремя словами с женой, Зиновий Алексеич сказал ей, чтобы и она шла к дочерям, Смолокуров-де скоро придет, а с ним надо ему
один на
один побеседовать.
— Это я точно слыхал, и не
один даже раз разговаривал про них с отцом Никифором, — молвил Василий Петрович. — В том
только у меня сумнительство на ихний счет, что ведь с чего-нибудь взял же народ про Сергея так рассказывать. Без огня дыма, матушка, не бывает.
— До последней капельки.
Одна ведь
только она была. При ней пошло не то житье. Известно, ежели некому добрым хозяйством путем распорядиться, не то что вотчина, царство пропадет. А ее дело девичье. Куда же ей? Опять же и чудит без меры. Ну и пошло все врознь, пошло да и поехало. А вы, смею спросить, тоже из господ будете?
Многого-то она мне не открыла, а сказала, что, по-ихнему, Бог человека не всего сотворил, от Бога, слышь,
только одна душа, а плоть от дьявола.
— Когда из десяти Господних заповедей пять
только останется, — сказал Дмитрий Петрович. — Когда люди до того дорастут, что не будет ни кражи, ни прелюбодейства, ни убийств, ни обид, ни лжи, ни клеветы, ни зависти…
Одним словом, когда настанет Христово царство. А до тех пор?.. Прощай, однако, спать пора…
Хоть сейчас он в два приема не
одну дюжину чашек чаю опростал, но приня́лся прихлебывать горячий сбитень, чтобы
только чем-нибудь время убить.
А по всему Комарову набивать обручи
только один Сурмин умел.
— Часовщик там есть, заправский часовщик, не то, что мы с Андрюхой, и карманные чинит да сбирает, не
только что стенные; слесарей там четверо, серебряник есть, столяров трое, иконописцев, правда, что нет, да ведь на
одних иконах далеко́ не уедешь, особенно ежели теперь часовни везде порешат.
К мирскому-то человеку по
одному ведь
только бесу сатана приставляет; а к приявшему ангельский образ — по десяти.
— Сиротки ведь они, матушка, пить-есть тоже хотят,
одним подаяньем
только и живут, — промолвил на то Петр Степаныч.
— Фленушка! — вскрикнул Петр Степаныч, садясь возле нее и обняв дрожащей рукой стан ее. Сам себя он не помнил и
только одно мог говорить: — Ах ты, Фленушка моя, Фленушка!..
Весь мир им забыт,
одна Фленушка
только в мыслях.
Свет в окне показался… «Неужели встает?.. Что это так рано поднялась моя ясынька?.. Видно, сряжается… Но всего еще
только четыре часа… О милая моя, о сердце мое!.. День
один пролетит, и нас никто больше не разлучит с тобой… Скоро ли, скоро ль пройдет этот день?..»
Хотел было идти Петр Степаныч, но, вглядевшись, увидал, что у окна стоит не Фленушка… Кто такова, не может распознать,
только никак не она… Эта приземиста, толста, несуразна, не то что высокая, стройная, гибкая Фленушка. «Нельзя теперь идти к ней, — подумал Самоквасов, — маленько обожду, покамест она
одна не останется в горницах…»
По всему околотку
только у него
одного каждый Божий праздник мясные щи да пироги с говядиной на стол ставились, каждый год к Васильеву дню свиная голова к обеду подавалась, на Никиту-репореза — гусь, на Кузьму-Демьяна — курица, на Петра и Павла — жареная баранина.
Таков уж сроду был: на
одном месте не сиделось, переходить бы все с места на место, жить бы в незнакомых дотоль городах и селеньях, встречаться с новыми людьми, заводить новые знакомства и, как
только где прискучит, на новые места к новым людям идти.
— Знаю, родная, все знаю, — со вздохом ответил Герасим. —
Только ты смотри у меня, невестушка, не моги унывать… В отчаянье не вдавайся, духом бодрись, на света Христа уповай… Христос от нас, грешных,
одной ведь
только милости требует и
только на нее милости свои посылает… Все пошлет он, милосердный, тебе, невестушка, и пашню, и дом справный, и скотинушку, и полные закрома…
Только что избы́л Герасим
одни хлопоты, другие подоспели.
Сказывали, что книги те были когда-то в
одном из старообрядских монастырей, собираемы были там долгое время, причем денег не жалели, лишь бы
только купить.
Один за другим четыре стакана «кипучего, самого лучшего» выпил Марко Данилыч и,
только что маленько освежился, опять принялся торговаться. На сорока восьми рублях покончили-таки… Стали иконы подбирать — и за этим прошло не малое время. Каждую Смолокуров оглядывал и чуть на которой замечал хоть чуть-чуть видное пятнышко, либо царапинку, тотчас браковал, — подавай ему другую икону, без всякого изъяну. Без малого час прошел за такой меледой, наконец все отобрали и уложили. Надо расплачиваться.
Зеленая черепица на главах вполовину осы́палась, железная крыша проржавела, штукатурная облицовка облезла, карнизы, наличники, сандрики и узорочный кафельный вокруг церкви пояс обвалились, от трех крылец, на кувшинных столбах с висячими арками, уцелело
только одно, на колокольне березка выросла.
Не
одними кулаками молодцы работают, бьются ногами и коленками, колотят зря по чем ни попало, лежачего
только тронуть не смеют — таков закон на кулачных боях.
Закипели работы в Фатьянке, и месяца через два саженях в двадцати от Святого ключа был выстроен поместительный дом. Много в нем было устроено темных переходов, тайников, двойных стен и полов, жилых покоев в подвалах с печами, но без окон. И дом, и надворные строенья были обнесены частоколом с заостренными верхушками, ворота были
только одни прямо перед домом, а возле частокола внутри двора насажено было множество дерев и кустарников. Неподалеку от усадьбы с полдюжины крестьянских изб срубили.
— Грустит все, о чем-то тоскует, слова от нее не добьешься, — молвил Марко Данилыч. — Сама из дому ни шагу и совсем запустила себя. Мало ли каких у нее напасено нарядов — и поглядеть на них не хочет… И рукоделья покинула, а прежде какая была рукодельница!..
Только одни книжки читает,
только над ними сидит.
А купец, что купил меня у адаевцев, Зерьян Худаев, человек был богатый, и торговал он
только одним русским полоном.
Взросшая на строгом соблюденье внешних обрядов, привыкшая
только в них
одних видеть веру, молодая, впечатлительная девушка, начитавшись мистических книг, теперь равнодушно стала смотреть на всякую внешность.