Неточные совпадения
Стоят на месте бурлаки, понурив думные головы. Дело, куда
ни верни, со всех сторон никуда не годится.
Ни линьков,
ни великих убытков никак не избыть. Кто-то сказал, что приказчик только ломается, а ежели поклониться ему полтиной с
души, пожалуй, упросит хозяина.
По зиме, когда по восточным берегам Каспийского моря на сотни верст живой
души не бывало, кизильбаши увозили медь к себе домой на санях, не боясь
ни казацких караулов,
ни набегов хищных трухменцев.
И Зиновий Алексеич, и Татьяна Андревна в дочерях своих
души не чаяли, обеих равно лелеяли, обеих равно берегли, и не было из них
ни отцовской баловницы,
ни материной любимицы.
Федор Меркулыч не выходил из ее воли: что
ни вздумала, чего бы
ни захотела «свет
душа Паранюшка» у него, тотчас вынь да положь.
А куда девались мо́лодцы, что устроили катанье на славу? Показалось им еще рано, к Никите Егорычу завернули и там за бутылкой холодненького по
душе меж собой разговаривали. Друг другу по мысли пришлись. А когда добрались до постелей, долго не спалось
ни тому,
ни другому. Один про Дунюшку думал, другой про Наташу.
Все терпел, все сносил и в надежде на милости всем, чем мог, угождал наемный люд неподступному хозяину; но не было
ни одного человека, кто бы любил по
душе Марка Данилыча, кто бы, как за свое, стоял за добро его, кто бы рад был за него в огонь и в воду пойти. Между хозяином и наймитами не душевное было дело, не любовное, а корыстное, денежное.
Всегда, сколько
ни помнила себя Лиза, жила она по добру и по правде, никогда ее сердце не бывало причастно
ни вражде,
ни злой ненависти, и вдруг в ту самую минуту, что обещала ей столько счастья и радостей, лукавый дух сомненья тлетворным дыханьем возмутил ее мысли, распалил
душу злобой, поработил ее и чувства, и волю, и разум.
— Небесная, мой друг, святая, чистая, непорочная… От Бога она идет, ангелами к нам на землю приносится, — восторженно говорила Марья Ивановна. — В той любви высочайшее блаженство, то самое блаженство, каким чистые
души в раю наслаждаются. То любовь таинственная, любовь бесстрастная…
Ни описать ее,
ни рассказать об ней невозможно словами человеческими… Счастлив тот, кому она в удел достается.
Не то на деле вышло: черствое сердце сурового отреченника от людей и от мира дрогнуло при виде братней нищеты и болезненно заныло жалостью. В напыщенной духовною гордыней
душе промелькнуло: «Не напрасно ли я пятнадцать годов провел в странстве? Не лучше ли бы провести эти годы на пользу ближних, не бегая мира, не проклиная сует его?..» И жалким сумасбродством вдруг показалась ему созерцательная жизнь отшельника… С детства
ни разу не плакивал Герасим, теперь слезы просочились из глаз.
—
Ни единого, — отвечал солдат. — Барыня у него года три померла, и не слышно, чтоб у него какие сродники были. Разве что дальние, седьма вода на киселе. Барыниных сродников много. Так те поляки, полковник-от полячку за себя брал, и веры не нашей была… А ничего — добрая тоже
душа, и жили между собой согласно… Как убивался тогда полковник, как хоронил ее, — беда!
Никто на его честь по здешним местам по всем ватагам
ни одна
душа с уверением положиться не может.
Перед тем, как говорить, они приходят в восторг неописанный, а потом читают в
душе каждого, узнают чужие мысли и поступки, как бы скрытно они
ни были сделаны, и тогда начинают обличать и пророчествовать…
Задумалась Дуня,
ни слова не молвила в ответ. Разгорелась у ней
душа, и чувствовала она неодолимое желанье как можно скорей увидать этих чудных людей и услышать живое их слово.
— Вспомни, что говорит он: «
Душа, которую дух, уготовляющий себе в престол и жилище, удостоит приобщиться его света, осияет неизреченною красотой его славы. Она сама вся становится светом, в ней не остается
ни одной части, которая бы не была исполнена духовных очей». А со многими очами, многоочитые кто?
— Не поминай, не поминай погибельного имени!.. — оторопелым от страха голосом она закричала. — Одно ему имя — враг. Нет другого имени. Станешь его именами уста свои сквернить,
душу осквернишь — не видать тогда тебе праведных, не слыхать
ни «новой песни»,
ни «живого слова».
— Чего ж тебе еще, глупенькая? — подхватила Матренушка. — Целуй ручку, благодари барыню-то, да и пойдем, я тебе местечко укажу. А к дяде и не думай ходить — вот что. Живи с Божьими людьми; в миру нечего тебе делать. Здесь будет тебе хорошо, никто над тобой
ни ломаться,
ни надругаться не станет, битья
ни от кого не примешь, брани да попреков не услышишь, будешь слезы лить да не от лиха, а ради
души спасенья.
Не этим одним Строинский походил на ребенка, младенческая простота его
души и полное незлобие, детская откровенность, чистота
души, не исказившейся в омуте праздных и суетных страстей, привлекали к нему всех, кто только
ни знал его.
Опричь
души, что мы
ни видим, что
ни слышим, все от врага.
— «Безумное Божие превыше человеческой мудрости»… Кто сказал это? — вскликнула Варенька. — Да,
ни я,
ни тетенька тебе не открыли всего, и сделано это не без разума. Скажи мы тебе обо всем прежде времени, не так бы еще враг осетил твою
душу. Впрочем, я говорила, что радельные обряды похожи на пляску, на хороводы… Говорила ведь?
—
Душе, коснувшейся огненного языка святого духа, озаренной его светом, нет
ни тоски,
ни скорби,
ни грусти.
— Привел Господь и с вами, Дмитрий Петрович, делишки завести, — потирая руки, отвечал Марко Данилыч. — Напредки́ просим не оставить. А я ото всей
души и во всякое время желаю вашим покупателем быть… Условийца только стеснительны. Так я думаю, что, сколько
ни стоит Макарьевская ярманка, таких условий на ней никогда не бывало…
Сердитесь вы на меня не сердитесь, Марко Данилыч, а по любви моей к Дунюшке все, что
ни есть у меня на
душе, я теперь открою вам.
Когда дошел он до того, что не стало у него за
душой ни копейки, смирился духом и пустился в набожность.
— Отчего ж ты на соборе была такая думчивая? — продолжала Варенька. — О чем раздумалась?.. Тревога житейская аль опять сомненья?.. Уныние или мирские заботы?.. Перестань думать о них. Никакие заботы, никакие житейские попеченья не сто́ят чистых твоих дум… Передо мной не таись, скажи всю правду… Моими или устами других будешь обличена на соборе, тогда все откроется, все, что
ни есть у тебя на
душе.
Ее чистая
душа в своих мечтаниях стремилась к какому-то непонятному, но доброму существу, из уст которого не могут исходить
ни слова лжи,
ни слова гнева…
— Да хоть бы новые язы́ки… Говорил я тебе про них, — сказал Егор Сергеич. — Приходят в восторг неописанный, чувствуют наитие и пророчествуют. И когда говоришь новыми язы́ки, такое бывает в
душе восхищение, что его
ни с чем и сравнить нельзя. На небесах тогда себя чувствуешь, в невозмутимом блаженстве, все земное забываешь. На себе испытал и могу поистине о том свидетельствовать.
С детства видела одну сухую обрядность,
ни от кого не слыхала живого слова, никто не мог разрешить ей вопросов, возникавших в юной
душе.
Говаривала она вот Вареньке и Катеньке Кисловой, что в нашем доме нашла она невозмутимый покой и радость, что долговременные искания правды достигнуты ею, что теперь она совершенно спокойна
душой, не видя
ни обманов,
ни прельщений, обуревающих суетный мир.
Хозяйка, обе снохи и Акулина Егоровна стали обнимать и целовать Дуню. Как
ни удерживалась Дуня, а от этих искренних ласк незнакомых людей слезы вдруг в три ручья покатились у нее из глаз, а подступившие рыданья совсем было
задушили ее.
— Вспоминала я про него, — почти вовсе неслышным голосом ответила Дуня крепко обнимавшей ее Аграфене Петровне. — В прошлом году во все время, что, помнишь, с нами в одной гостинице жил, он
ни слова не вымолвил, и я тоже… Ты знаешь. И вдруг уехал к Фленушке. Чего не вытерпела, чего не перенесла я в ту пору… Но и тебе даже
ни слова о том не промолвила, а с кем же с другим было мне говорить… Растерзалась тогда вся
душа моя. — И, рыдая, опустилась в объятья подруги.
— Тут не шутки, а настоящее дело, — возразил Чапурин. — Выслушайте меня да по
душе и дайте ответ. Вот дело в чем: Авдотья Марковна осталась теперь как есть круглой сиротой. В торговых и других делах
ни она,
ни Дарья Сергевна ничего не разумеют — дело женское, эти дела им не по разуму. По моему рассужденью, о чем я Авдотье Марковне еще до кончины покойника говорил и она на то согласилась, — надо ей все распродать либо на сроки сдать в кортому.
— С тоски, Аграфена Петровна, с одной только тоски, — отвечал Самоквасов. — Опротивел мне Божий свет, во всем я отчаялся. «Дай, подумал я, съезжу в Комаров, там много знакомых. Не размыкаю ли с ними кручину». Однако напрасно ездил. Хоть бы словечко кто мне по
душе сказал. Все только говорили, что очень я переменился —
ни прежнего-де удальства,
ни прежней отваги,
ни веселости нисколько во мне не осталось. Тоски в Комарове прибыло, и там я пробыл всего трое суток.
— Я Иваном-царевичем был, я сидел на завалинке и от слова до слова выслушивал девичьи речи, — сказал Петр Степаныч. — И с того часу полюбил я вас всей
душой моей. А все-таки
ни в Комарове,
ни в Нижнем потом на ярманке не смог к вам подступиться. Задумаешь словечко сказать, язык-то ровно замерзнет. Только бывало и счастья, только и радости, когда поглядишь на вас. А без того тоска, скука и мука.
Не смущай ты ее
души, она с Богом хочет пребывать и концом своих желаний поставляет житье в каком
ни на есть ските керженском или чернораменском.
Неточные совпадения
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет
ни одной
души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на руку щекой.
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда
душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам будет мукой. // Я, сколько
ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может быть, на много дней.
«Так ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей
душу ни смутило, // Как сильно
ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
И что ж? Глаза его читали, // Но мысли были далеко; // Мечты, желания, печали // Теснились в
душу глубоко. // Он меж печатными строками // Читал духовными глазами // Другие строки. В них-то он // Был совершенно углублен. // То были тайные преданья // Сердечной, темной старины, //
Ни с чем не связанные сны, // Угрозы, толки, предсказанья, // Иль длинной сказки вздор живой, // Иль письма девы молодой.
Прошла любовь, явилась муза, // И прояснился темный ум. // Свободен, вновь ищу союза // Волшебных звуков, чувств и дум; // Пишу, и сердце не тоскует, // Перо, забывшись, не рисует // Близ неоконченных стихов //
Ни женских ножек,
ни голов; // Погасший пепел уж не вспыхнет, // Я всё грущу; но слез уж нет, // И скоро, скоро бури след // В
душе моей совсем утихнет: // Тогда-то я начну писать // Поэму песен в двадцать пять.