Неточные совпадения
Смолокуров до того времени в скитах никогда
не бывал и
совсем не знал жизни обительской.
Дома
совсем не то: в немногих купеческих семействах уездного городка ни одной девушки
не было, чтобы подходила она к Дуне по возрасту, из женщин редкие даже грамоте знали; дворянские дома были для Дуни недоступны — в то время
не только дворяне еще, приказный даже люд, уездные чиновники, смотрели свысока на купцов и никак
не хотели равнять себя даже с теми, у кого оборотов бывало на сотни тысяч.
Смолокуров вошел в комнату дочери проститься на сон грядущий. Как ни уверяла его Дуня, что ей лучше, что голова у ней больше
не болит, что
совсем она успокоилась,
не верил он, и, когда, прощаясь, поцеловал ее в лоб, крупная слеза капнула на лицо Дуни.
— Нет уж увольте, Марко Данилыч, — с улыбкой ответил Петр Степаныч. — По моим обстоятельствам, это дело
совсем не подходящее. Ни привычки нет, ни сноровки. Как всего, что по Волге плывет,
не переймешь, так и торгов всех в одни руки
не заберешь. Чего доброго, зачавши нового искать, старое, пожалуй, потеряешь. Что тогда будет хорошего?
— Эх, горе-то какое! — вздохнул Сидорка. — Ну ин вот что: сапоги-то, что я в Казани купил, три целкача дал, вовсе
не хожены. Возьми ты их за пачпорт, а деньги, ну их к бесу — пропадай они
совсем, подавись ими кровопийца окаянный, чтоб ему ни дна, ни покрышки.
Сама еще
не вполне сознавая неправду, Дуня сказала, что без отца на нее скука напала. Напала та скука с иной стороны. Много думала Дуня о запоздавшем к обеду отце, часто взглядывала в окошко, но на память ее приходил
не родитель, а
совсем чужой человек — Петр Степаныч. Безотвязно представал он в ее воспоминаньях… Светлый образ красивого купчика в ярком, блестящем, радужном свете она созерцала…
— Уж как мне противен был этот тюлень, — продолжал свое Смолокуров. — Говорить даже про него
не люблю, а вот поди ж ты тут — пустился на него… Орошин, дуй его горой, соблазнил… Смутил, пес… И вот теперь по его милости
совсем я завязался.
Не поверишь, Зиновий Алексеич, как
не рад я тюленьему промыслу, пропадай он
совсем!.. Убытки одни… Рыба — дело иное: к Успеньеву дню расторгуемся, надо думать, а с тюленем до самой последней поры придется руки сложивши сидеть. И то половины с рук
не сойдет.
Видишь ли, у меня Дарья Сергевна, покойника брата Мокея невеста — по хозяйству золото, а по этой части
совсем никуда
не годится…
Не дивили свах речи Татьяны Андревны — речи те были обычные, исстари заведенные; завсегда говорятся они, будь невеста хоть
совсем старуха, хоть такая перезрелая дева, по народному присловью, на том свете какой козлов пасти.
Хоть живи,
не живи, а годы возьмут свое — ослаб, одряхлел Федор Меркулыч и
совсем захилел, когда ему за половину восьмого десятка перевалило.
— Это так, — согласился Веденеев, — зато там по векселям-то
совсем другие порядки, чем у нас… У нас бы только скупить побольше чьих-нибудь векселей да прижать голубчика, чтоб пикнуть
не смел. А по банкам так любят у нас бронзовыми орудовать.
— Чему же смеяться-то тут? — холодно промолвил Марко Данилыч. —
Не лиха беда от такого несчастья и
совсем с ума своротить… Шутка сказать, цела баржа судака!.. На плохой конец, двадцать тысяч убытку.
Доронин
не сразу ответил, а Татьяна Андревна даже
совсем обомлела. Уставив на Смолокурова зоркий, пристальный взор, она думала: «Неужто спроведал? От кого же это?.. Неужели Никитушка кому проболтался?» А Лизавета Зиновьевна, хоть солнце и село, а распустила зонтик и закрыла им смущенное лицо.
— Да у меня, тетенька, ничего
не болит, я
совсем здорова, — молвила Дуня тревожно суетившейся вкруг нее Дарье Сергевне.
Совсем выбились из сил, ходя по сыпучему песку; наконец какой-то добрый человек показал им на баржи, что стояли далеко от берега, чуть
не на самом стрежне реки.
— Дело наше, Марко Данилыч, как есть
совсем пропащее, — с глубоким вздохом отвечала Таифа, и слезы сверкнули на ее скорбных глазах. — Выгонки
не избыть никакими судьбами… Разорят наш Кéрженец беспременно, бревнышка
не останется от обители. И ровно буйным ветром разнесет всех нас по лицу земли. Горькая доля, Марко Данилыч, самая горькая…
— По-моему, тут главное то, что у него, все едино, как у Никитушки, нет ни отца, ни матери, сам себе верх, сам себе голова, — говорила Татьяна Андревна. — Есть, слышно, старая бабушка, да и та, говорят, на ладан дышит, из ума
совсем выжила, стало быть, ему
не будет помеха. Потому, ежели Господь устроит Наташину судьбу, нечего ей бояться ни крутого свекра, ни лихой свекрови, ни бранчивых деверьёв, ни золовок-колотовок.
—
Совсем пропал, — сказал про него Зиновий Алексеич. — Сколько уж ден
не вижу его; и утром завернешь, и в обед, и вечером — все дома нет.
— Ты
не кипятись; печенка лопнет. Посылай-ка лучше за паузками, авось найдешь за Саратовом, а
не то за Самарой. Тут три таких артели, как наша, ничего
не поделают. Ишь как вода-то сбывает, скоро баржи твои обсохнут
совсем.
— Ну, это ина статья, — заговорили бурлаки
совсем другим уже голосом и разом сняли перед хозяином картузы и шапки. — Что ж ты, ваше степенство, с самого начала так
не сказал? А то и нас на грех, и себя на досаду навел. Тебе бы с первого слова сказать, никто бы тебе супротивного слова
не молвил.
Совсем к отвалу баржи были готовы, как новое письмо от Доронина получил горемычный Меркулов. Пишет, что цены ему кажутся очень уж низки и потому хоть и есть в виду покупатель и весь груз берет без остатка, но сам Доронин без хозяйского письма решиться
не может, потому и просит отвечать поскорей, как ему поступать.
Мрачно ходил Марко Данилыч по комнате, долго о чем-то раздумывал… Дуня вошла. Думчивая такая, цвет с лица будто сбежал. Каждый день подолгу видается она с Аграфеной Петровной, но нет того, о ком юные думы, неясные,
не понятые еще ею вполне тревожные помышленья. Ровно волной его смыло, ровно ветром снесло. «Вот уж неделя, как нет», — думает Дуня… Думает, передумывает и
совсем теряется в напрасных догадках.
А Татьяна Андревна и
не заметила того.
Совсем уж своим считала она Дмитрия Петровича.
Не успела заря заняться, а уж
совсем светло…
И снова принялся обнимать приятеля и тут
совсем его перепачкал и вдобавок чуть
не задушил в медвежьих своих объятиях.
— А ты слушай, что дальше-то со мной было, — продолжал Дмитрий Петрович. — Поехал я домой — хвать, на мосту рогатки, разводят, значит… Пешком было хотел идти —
не пускают. «Один, говорят, плашкот уж
совсем выведен». Нечего делать, я на перевоз… Насилу докликался князей, пошел к лодке, поскользнулся да по глине, что по масленичной горе, до самой воды прокатился… Оттого и хорош стал, оттого тебя и перепачкал. А знаешь ли что, Никита Сокровенный?..
И в меркуловском бухарском халате, в запачканной фуражке на голове, с грязным платьем под мышкой, со свечкой в руках пошел он вдоль по коридору. Немного
не доходя до своего номера, увидал Дмитрий Петрович — кто-то
совсем раздетый поперек коридора лежит… Пришлось шагать через него, но, едва Веденеев занес ногу, тот проснулся, вскочил и, сидя на истрепанном войлоке, закричал...
Перебивая чуть
не на каждом слове мужа, Татьяна Андревна расспрашивала Никитушку, каково было его здоровье, тужила о пережитых невзгодах, соболезновала неудачам и, наконец,
совсем перебив мужнины расспросы, повела речь о самом нужном, по мнению ее, деле — о приданом.
Нет, надо, во что бы ни стало надо вырвать ее из обители, пока
совсем она
не погибла…
— А ты пока молчи… Громко
не говори!.. Потерпи маленько, — прервала его Фленушка, открывая лицо. — Там никто
не услышит, там никто ничего
не увидит. Там досыта наговоримся, там в последний разок я на тебя налюбуюсь!.. Там… я… Ой, была
не была!.. Исстрадалась
совсем!.. Хоть на часок, хоть на одну минуточку счастья мне дай и радости!.. Было бы чем потом жизнь помянуть!.. — Так страстно и нежно шептала Фленушка, спеша с Самоквасовым к верхотине Каменного Вражка.
— Постриг, — молвил Сурмин. — Мои девицы и обе снохи давно уж туда побежали… Самоварчик
не поставить ли, чайку
не собрать ли?
Совсем уж обутрело. Молвлю хоть старухе — молодые-то все убежали на постриг глядеть…
Враг ведь силен, горами качает, долго ль и тут до греха!..» Аграфене Петровне сказала, но та
совсем не поверила, что у Фленушки было что-нибудь с Самоквасовым…
— Трудно, милая, трудно, — отвечала Марья Ивановна. — В тайны сокровенные надо входить постепенно, иначе трудно понять их… Вам странными, непонятными показались мои слова, что надо умереть прежде смерти… А для меня это совершенно ясно… Ну поймете ли вы, ежели я вам скажу:
не той смертью, после которой мертвого в землю зарывают, надо умереть, а
совсем иною — тайною смертью.
Совсем, бывало, стемнеет, зелеными переливчатыми огоньками загорятся в сочной траве Ивановы червяки, и станут в тиши ночной раздаваться лесные голоса; то сова запищит, как ребенок, то дергач вдали затрещит, то в древесных ветвях птица впросонках завозится, а юный пустынник,
не чуя ночного холода, в полном забытьи, стоит, долго стоит на одном месте, подняв голову и вперив очи в высокое небо, чуть-чуть видное в просветах темной листвы деревьев…
— Ну, слава Богу, — молвила мать, погладив сына по головке и прижав его к себе. — Давеча с утра, сама
не знаю с чего, головушка у него разболелась, стала такая горячая, а глазыньки так и помутнели у сердечного… Перепужалась я
совсем. Много ль надо такому маленькому?.. — продолжала Пелагея Филиппьевна, обращаясь к деверю.
— Этот у нас
не ручной, как есть
совсем дикой, — молвила Пелагея. — Всего боится, думаю,
не испортил ли его кто.
Родной-эт твой, притоманный-эт твой, и вживе-то его
не чаял никто, и память-то об нем извелась
совсем, а он, сердечный, гля-кось, да вон поди, ровно из гроба восстал, ровно из мертвых воскрес, ровно с неба свалился, ровно из яичка вылупился…
— То
совсем иное дело, — медленно, важно и спокойно промолвил Марко Данилыч. — Был тогда у нас с тобой
не повольный торг, а долгу платеж. Обойди теперь ты всю здешнюю ярманку, спроси у кого хочешь, всяк тебе скажет, что так же бы точно и он с тобой поступил, ежели бы до него такое дело довелось. Иначе нельзя, друг любезный, на то коммерция. Понимаешь?
И в хороводах, и на боях везде бывал горазд Алеша Мокеев. Подскочил к одному Мотовилову, ткнул кулаком-резуном в грудь широкую, падал Сидор назад, и Алеша,
не дав ему
совсем упасть, ухватил его поперек дебелыми руками да изо всей мочи и грянул бойца о землю.
— Грустит все, о чем-то тоскует, слова от нее
не добьешься, — молвил Марко Данилыч. — Сама из дому ни шагу и
совсем запустила себя. Мало ли каких у нее напасено нарядов — и поглядеть на них
не хочет… И рукоделья покинула, а прежде какая была рукодельница!.. Только одни книжки читает, только над ними сидит.
— Как же было
не заехать-то? — сказала Марья Ивановна. — Я так люблю вашу Дунюшку, что никак
не могла утерпеть, чтобы с ней
не повидаться… А погостивши у братьев, может быть, и
совсем в Фатьянку на житье перееду. Я там и домик уж себе построила, и душ двадцать пять крестьян туда перевела.
— Эти книги теперь очень редки, — заметила Марья Ивановна. — Иные можно купить разве на вес золота, а пожалуй, и дороже. А иных и
совсем нельзя отыскать. Сам Бог их послал тебе… Вижу перст Божий… Святый дух своею благостью, видимо, ведет тебя на путь истинного знания, к дверям истинной веры… Блюди же светильник, как мудрая дева,
не угашай его в ожидании небесного жениха.
— То-то и есть, Марко Данилыч, что мы только о земном помышляем, а о небесном
совсем позабыли, да и знать его
не хотим, — сказала Марья Ивановна. — А на земле-то мы ведь только в гостях, к тому же на самый короткий срок, — настоящая-то наша жизнь ведь там.
— Дико будет ей, непривычно, — глубоко вздохнувши, промолвил Марко Данилыч. — Господский дом —
совсем иное дело, чем наше житье. Из головы у меня этого
не выйдет. Съедутся, например, к вашим братцам гости, а она на таких людях
не бывала. Тяжело будет и совестно станет мешаться, в ответах путаться. Какое уж тут веселье?
И народ
совсем иной у них, чем у Луповицких, — избаловался донельзя, воров
не оберешься, пьяниц
не перечтешь, лень, нищета в каждом доме.
— Приобыкает, Варварушка, приобыкает помаленьку, другиня моя, — отвечала Матренушка. — Нельзя вдруг —
не сразу благодать-то дается… А скоро можно будет ее и к «приводу», — шепотом примолвила Матренушка, наклонясь к уху Варвары Петровны. —
Совсем на пути, хоть сейчас во «святой круг», родимая.
Прошлое исчезло для нее, как бы его
совсем не бывало.
Без того
совсем беда, яровые пожолкли, озимый колос
не наливается — травы выгорели.
Катеньку поместили в комнате возле Вареньки и Дуни. Все вечера девушки втроем проводили в беседах, иной раз зайдет, бывало, к ним и Марья Ивановна либо Варвара Петровна. А день весь почти девушки гуляли по́ саду либо просиживали в теплице; тогда из богадельни приходили к ним Василиса с Лукерьюшкой. Эти беседы
совсем почти утвердили колебавшуюся Дуню в вере людей Божиих, и снова стала она с нетерпеньем ждать той ночи, когда примут ее во «святый блаженный круг верных праведных». Тоска, однако, ее
не покидала.
— Ах, Катенька,
не знаешь ты, каково мне было тогда… Исстрадалась я
совсем, — крепко прижимаясь к подруге, вскликнула Дуня. — Даже и теперь больно, как только вспомню… Царапина!..
Не царапина, а полсердца оторвалось, покой нáвек рушился, душа стала растерзана.