Неточные совпадения
На иные дела гусаров нельзя посылать — их берег Поташов, а надо
же бывало иной раз
кому язык мертвой петлей укоротить, у
кого воза с товарами властной рукой отбить,
кого в стену замуровать,
кого в пруд послать карасей караулить.
— Как? — удивился и с досадой промолвил Марко Данилыч. — А дом-от как
же?.. Хозяйство-то?.. Дом-от тогда на
кого я покину?
Шестнадцати лет еще не было Дуне, когда воротилась она из обители, а досужие свахи то́тчас одна за другой стали подъезжать к Марку Данилычу — дом богатый, невеста одна дочь у отца, —
кому не охота Дунюшку в жены себе взять. Сунулись было свахи с купеческими сыновьями из того городка, где жили Смолокуровы, но всем отказ, как шест, был готов. Сына городского головы сватали — и тому тот
же ответ.
—
Кто сейчас, сию
же минуту, на свое место пойдет, тот часа через два деньги получит сполна.
— Как
же смеют они жаловаться?.. Помилуйте-с!.. — возразил Василий Фадеев. — Ни у
кого никакого вида нет-с… Жалобиться им никак невозможно. В остроге сидеть аль по этапу домой отправляться тоже не охота. Помилуйте! — говорил Фадеев.
— А как
же нашему брату знать, где какое купечество чаи распивает? — спокойно ответил кузнечевец. — Здесь, ваше степенство, трактиров не перечесть.
Кто их знает,
кто куда ходит.
— Куда суешься?..
Кто тебя спрашивает?.. Знай сверчок свой шесток — слыхал это?.. Куда лезешь-то, скажи? Ишь какой важный торговец у нас проявился! Здесь, брат, не переторжка!.. Как
же тебе, молодому человеку, перебивать меня, старика… Два рубля сорок пять копеек, так и быть, дам… — прибавил Орошин, обращаясь к Марку Данилычу.
— Да ведь говорю я тебе!.. Где я буду их искать? — отозвался Зиновий Алексеич. — До твоего приезду спрашивал кой у
кого из рыбников. И от них те
же речи, что от тебя.
До
кого ни доведись, всяк бы то
же сделал…
Десять годов с половиной так прожила честная вдовица и столь
же тихо угасла, сколь тихо протекла жизнь ее, полезная для всех,
кто ни знал ее.
— Значит, веру в силу молитвы имеет, — молвил Марко Данилыч. — Сказано: по вере вашей будет вам. Вот ему и досадно теперича на матерей. Что ж тут такого?.. До
кого ни доведись!.. Над кем-нибудь надо
же сердце сорвать!
— Да ты не ори, — шепотом молвил Марко Данилыч, озираясь на Веденеева. — Что зря-то кричать? А скажи-ка мне лучше, из рыбников с
кем не покалякал ли? Не наплели ли они тебе чего? Так ты, друг любезный, не всякого слушай. Из нашего брата тоже много таковых, что ему сказать да не соврать — как-то бы и зазорно. И таких немалое число и в каждом деле, какое ни доведись, любят они помутить. Ты с ними, пожалуйста, не растабарывай. Поверь мне, они
же после над тобой будут смеяться.
— Хорошо так вам говорить, Марко Данилыч, — с горячностью молвила Таифа. — А из Москвы-то, из Москвы-то что пишут?.. И здесь, к
кому ни зайдешь, тотчас с первого
же слова про эту окаянную свадьбу расспросы начинаются… И смеются все. «Как это вы, спрашивают, рогожского-то посла сосватали?» Нет, Марко Данилыч, велика наша печаль. Это… это…
— Как не к
кому? Опять к вам
же. Авось не прогоните? — сказал Самоквасов.
С
кем ни свяжется, с первых
же слов норовит обругать, а не то зачнет язвить человека и на смех его поднимать, попрекать и делом, и небылью.
На брань, на попреки обманутого только, бывало, хихикает да его
же корит: «А
кто тебе, умному человеку, говорит, велел от нас, дураков, гнилой товар принимать?
Вдруг ровно его осветило. «Митя не в ярманке ли? — подумал он. — Не сбирался он к Макарью, дел у него в Петербурге по горло, да притом
же за границу собирался ехать и там вплоть до глубокой осени пробыть… Однако ж
кто его знает… Может быть, приехал!.. Эх, как бы он у Макарья был».
— Зачем
же это она так рядится? — спросил Никита Федорыч. — Старица не старица, а Бог знает на
кого похожа. В дорогу, что ли, она так одевается?
А Митеньки все нет как нет. Что станешь делать? Пошел Никита Федорыч с безотвязным Морковниковым, хоть и больно ему того не хотелось. «Все равно, — подумал, — не даст
же покоя с своим хлебосольством. Теперь его ни крестом, ни пестом не отгонишь». И наказал коридорному, как только воротится Веденеев либо другой
кто станет Меркулова спрашивать, тотчас бы повестил его.
— Да с чего ты?..
Кто тебе сказал?.. — в изумленье спрашивал Никита Федорыч, а сам думает: «Как
же это так? Никому ведь не хотели говорить, и вдруг Митенька все знает».
—
Кто сказал? — молвил ему в ответ Веденеев. — Первый сказал мне Зиновей Алексеич, потом Татьяна Андревна, потом сама Лизавета Зиновьевна, и… Я ведь с ними еще до письма твоего познакомился. В лодке катались, рыбачили… Сегодня в театре вместе были… Ну молодец
же ты, Никита Сокровенный!.. Сумел невесту сыскать!.. Это Бог тебе за доброту… Право!
— Дела, матушка, дела подошли такие, что никак было невозможно по скорости опять к вам приехать, — сказал Петр Степаныч. — Ездил в Москву, ездил в Питер, у Макарья без малого две недели жил… А не остановился я у вас для того, чтобы на вас
же лишней беды не накликать. Ну как наедет тот генерал из Питера да найдет меня у вас?.. Пойдут спросы да расспросы,
кто, да откуда, да зачем в женской обители проживаешь… И вам бы из-за меня неприятность вышла… Потому и пристал в сиротском дому.
— Что
же делать, благодетель? Скука, тоска, дела никакого нет, — молвила мать Ираида. — До
кого ни доведись. Она
же не то чтоб очень молоденькая — двадцать седьмой, никак, весной-то пошел…
— Как
же мне покинуть тебя, матушка, при тяжких твоих болезнях? Как мне с тобой разлучиться?.. — с плачем говорила Фленушка, склоня голову на грудь Манефы. — Хоша б и полюбила я
кого, как
же я могу покинуть тебя? Нет, матушка, нет!.. Царство сули мне, горы золотые, не покину я тебя, пока жизнь во мне держится.
— По разным местам разъезжал, — сказал Петр Степаныч. — В Москве проживал, в Петербурге, у Макарья побывал на ярманке. К тому
же недосуги у меня разные случились, дела накопились… А вы, однако, не сказали ли
кому, что свадьбу Прасковьи Патаповны мы с Сеней состряпали?
— Как
же это так? — говорила она. — Как
же это вдруг ни с того ни с сего пропал человек, ровно клад от аминя рассыпался?.. Надо бы
кому поискать его.
— Как
же не хотеться? — потупив в землю глаза, чуть слышно ответил Иванушка. — Я бы, пожалуй, и самоучкой стал учиться, без мастерицы, только бы
кто показал… Да ведь азбуки нет.
— Как
же мне об нем не задуматься? — грустно ответил Абрам. — Теперь хоть по крестьянству его взять — пахать ли, боронить ли — первый мастак, сеять даже уж выучился. Опять
же насчет лошадей… О прядильном деле и поминать нечего,
кого хошь спроси, всяк тебе скажет, что супротив Харлама нет другого работника, нет, да никогда и не бывало. У Марка Данилыча вся его нитка на отбор идет, и продает он ее, слышь, дороже против всякой другой.
Тот ему тем
же ответит, и другие,
кто в лавке случится, тоже поклонятся.
И хозяин вдруг встревожится, бросится в палатку и почнет там наскоро подальше прибирать, что не всякому можно показывать.
Кто понял речи прибежавшего паренька, тот, ни слова не молвив, сейчас
же из лавки вон. Тут и другие смекнут, что чем-то нездоровым запахло, тоже из лавки вон. Сколько бы
кто ни учился, сколько бы ни знал языков, ежели он не офеня или не раскольник, ни за что не поймет, чем паренек так напугал хозяина. А это он ему по-офенски вскричал: «Начальство в лавку идет бумаги читать».
— То совсем иное дело, — медленно, важно и спокойно промолвил Марко Данилыч. — Был тогда у нас с тобой не повольный торг, а долгу платеж. Обойди теперь ты всю здешнюю ярманку, спроси у
кого хочешь, всяк тебе скажет, что так
же бы точно и он с тобой поступил, ежели бы до него такое дело довелось. Иначе нельзя, друг любезный, на то коммерция. Понимаешь?
Если
же кто вкушал от воды, на того нападал темен облак бесовских мечтаний: становился тот человек людей ненавистником, скорым на гнев, на свару и на пролитие крови.
Он
же по великой жадности своей наперед сего ни с
кем письменных условий не заключал, потому что жалко было уплачивать пошлины.
Опять
же в Писании-то не сказано, что худо то творит,
кто замуж дочь выдает, а сказано «добре творит».
— Я наперед это знал, — молвил Смолокуров. — И чего ты не наплел! И у самого-то царя в доме жил, и жены-то царские в ситцевых платьишках ходят, и стряпка-то царем ворочает, и министров-то скалкой по лбу колотит!.. Ну,
кто поверит тебе? Хоша хивинский царь и басурманин, а все
же таки царь, — стать ли ему из-за пирогов со стряпкой дружбу водить. Да и как бы она посмела министров скалкой колотить? Ври, братец, на здоровье, да не завирайся. Нехорошо, любезный!
Кто-то сказал ей, что продается пустошь Фатьянка, где в старые годы бывали хлыстовские сходбища с самим Иваном Тимофеичем, христом людей божиих; она тотчас
же купила ее и построила усадьбу на том самом месте, где, по преданьям, бывали собранья «божьих людей».
— Не пойдут, — отвечала Варвара Петровна. — Матери у нее нет, только отец. Сама-то я его не знаю, а сестрица Марьюшка довольно знает — прежде он был ихним алымовским крепостным. Старовер. Да это бы ничего — мало ль староверов на праведном пути пребывает, — человек-от не такой, чтобы к Божьим людям подходил. Ему Бог — карман, вера в наживе. Стропотен и к тому
же и лют. Страхом и бичом подвластными правит. И ни к
кому, опричь дочери, любви нет у него.
Не часто «ходил в слове» Кирилло, зато грозно грехи обличал, громом гремел в исступленном восторге, в ужас и трепет всех приводил, в иное
же время ни с
кем почти не говаривал, редко
кто слово от него слыхал.
— Как
же не приехать! Жаждет душа духа святого, алчет небесной пищи и новых песен, — сказал Строинский. —
Кого еще повещал?
Большухи, возвратясь домой, творя шепотом молитву, завертывали в бумажку либо в чистый лоскуток выплюнутые Софронушкой скорлупы, а те,
кто сподобились урвать цельбоносных волосиков со главы или из бороды блаженного, тут
же их полагали, а потом прятали в божницу за иконы вместе с хлопчатой бумагой от мощей, с сухим артосом, с огарком страстной свечи и с громовой стрелкой.
О тайне
же сокровенной, о святом служении Богу и агнцу не должна никому сказывать: ни отцу родному, ни отцу духовному, ни царю и никому,
кто во власти…
Ежели какую, хоша самую малую, обиду от
кого получила, отпиши без замедления на мое имя в Саратов, в гостиницу Голубову, а я тем
же часом сряжусь и приеду, и тогда обидчик милосердия и ожидать не моги.
— Как
же можно? — возразила Дуня. — Ведь он будет ждать; а не дождется, приедет сам либо пошлет
кого за мной…
И всяк то
же сделает, до
кого ни доведись…
— Себе я возьму этот лист. Каждый из вас от меня получит за наличные деньги товару, на сколько
кто подписался. Только, чур, уговор — чтоб завтра
же деньги были у меня в кармане. Пущай Орошин хоть сейчас едет к Меркулову с Веденеевым — ни с чем поворотит оглобли… Я уж купил караван… Извольте рассматривать… Только, господа, деньги беспременно завтра сполна, — сказал Марко Данилыч, когда рыбники рассмотрели документ. —
Кто опоздает, пеняй на себя — фунта тот не получит. Согласны?
— А
кто их знает, что они делают, — отвечала Аграфена Ивановна. — А надо думать, что у них нéспроста что-нибудь… Недоброе что-то у них кроется, потому что доброму человеку с какой
же стати от людей хорониться? А они всегда на запоре, днем ли, ночью ли — никогда не пущают к себе. Мудреные!..
Ежели
кого он прогнал, тот себе места нигде не найдет и по времени к нему
же придет плакаться, взял бы опять в работники…
— Не Дарья
же Сергевна, не Авдотья
же Марковна. Я сам не один раз слыхал от Марка Данилыча, что обе они в эти дела у него не входят, — сказал Патап Максимач. — Кто-нибудь распоряжался
же, у кого-нибудь были
же деньги на руках?
— Составь список работникам поименно, отметь, за сколько
кто подряжен, сколько
кому уплачено, сколько
кому остается уплатить, — вставая с места, сказал Патап Максимыч. — Сегодня
же к вечеру изготовь, а завтра поутру всех рабочих сбери. Ступай, торопись.
Иные люди разного званья,
кто пешком,
кто на подводе, добрались до Луповиц к назначенному дню. Были тут и крестьяне, и крестьянки, больше все вдовы да перезрелые девки. Софронушки не было; игумен Израиль на Луповицких прогневался, дынь мало ему прислали, к тому
же отец игумен на ту пору закурил через меру. Сколько ни упрашивали его, уперся на своем, не пустил юрода из-за древних стен Княж-Хабаровой обители.
Неточные совпадения
«Княжна, mon ange!» — «Pachette!» — «—Алина»! — // «
Кто б мог подумать? Как давно! // Надолго ль? Милая! Кузина! // Садись — как это мудрено! // Ей-богу, сцена из романа…» — // «А это дочь моя, Татьяна». — // «Ах, Таня! подойди ко мне — // Как будто брежу я во сне… // Кузина, помнишь Грандисона?» // «Как, Грандисон?.. а, Грандисон! // Да, помню, помню. Где
же он?» — // «В Москве, живет у Симеона; // Меня в сочельник навестил; // Недавно сына он женил.
«Так ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На
ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем
же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот
же тон, // Был так
же тих ее поклон.
Кому не скучно лицемерить, // Различно повторять одно, // Стараться важно в том уверить, // В чем все уверены давно, // Всё те
же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых не было и нет // У девочки в тринадцать лет! //
Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый страх, // Записки на шести листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток, матерей, // И дружба тяжкая мужей!
— А! — Он тут
же развернул ее, пробежал глазами и подивился чистоте и красоте почерка. — Славно написано, — сказал он, — не нужно и переписывать. Еще и каемка вокруг!
кто это так искусно сделал каемку?
— Да не позабудьте, Иван Григорьевич, — подхватил Собакевич, — нужно будет свидетелей, хотя по два с каждой стороны. Пошлите теперь
же к прокурору, он человек праздный и, верно, сидит дома, за него все делает стряпчий Золотуха, первейший хапуга в мире. Инспектор врачебной управы, он также человек праздный и, верно, дома, если не поехал куда-нибудь играть в карты, да еще тут много есть,
кто поближе, — Трухачевский, Бегушкин, они все даром бременят землю!