Неточные совпадения
Много о Дарье Сергевне она тихих слез пролила;
люди тех слез не видали,
знали про них только Бог да муж…
— Народ — молва, сударыня. Никто ему говорить не закажет. Ртов у народа много — всех не завяжешь… — Так говорила Анисья Терентьевна, отираясь бумажным платком и свертывая потом его в клубочек. — Ох,
знали бы вы да ведали, матушка, что в людях-то про вас говорят.
Называла по именам дома богатых раскольников, где от того либо другого рода воспитания вышли дочери такие, что не приведи Господи: одни Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие дела, что нелеть и глаголати… другие, что у мастериц обучались, все, сколько ни
знала их Макрина, одна другой глупее вышли, все как есть дуры дурами — ни встать, ни сесть не умеют, а чтоб с хорошими
людьми беседу вести, про то и думать нечего.
Потому,
знаете, живем на виду, от недобрых
людей клеветы могут пойти по́ миру — говядину, дескать, едят у Манефиных, скоромничают.
— Как зачем? — тоже улыбнулся Смолокуров. —
Знали бы
люди да ведали, какова у меня дочка выросла: не урод, не ряба, не хрома, не кривобокая.
— Знать-то
знает… как не
знать… Только, право, не придумаю, как бы это сделать… — задумался приказчик. — Ну, была не была! — вскликнул он, еще немножко подумавши. — Тащи шапку, скидавай сапоги. Так уж и быть, избавлю тебя, потому
знаю, что
человек ты добрый — языком только горазд лишнее болтать. Вот хоть сегодняшнее взять — ну какой черт совал тебя первым к нему лезть?
— Куда суешься?.. Кто тебя спрашивает?..
Знай сверчок свой шесток — слыхал это?.. Куда лезешь-то, скажи? Ишь какой важный торговец у нас проявился! Здесь, брат, не переторжка!.. Как же тебе, молодому
человеку, перебивать меня, старика… Два рубля сорок пять копеек, так и быть, дам… — прибавил Орошин, обращаясь к Марку Данилычу.
— Никаких теперь у меня делов с Никитой Федорычем нет… — твердо и решительно сказал он. — Ничего у нас с ним не затеяно. А что впереди будет, как про то
знать?.. Сам понимаешь, что торговому
человеку вперед нельзя загадывать. Как
знать, с кем в каком деле будешь?..
Ни сам он, ни Татьяна Андревна не
знали, какие книги пригодны и какие дочерям в руки брать не годится, потому и спрашивали старичка учителя и других знающих
людей, какие надо покупать книги.
В городе никого он не
знал, для всех тамошних был чужим
человеком…
Еще до отвала, когда гости подъехали к пристани, Марко Данилыч не
узнал косной. С довольным, веселым видом тотчас он стал журить молодых
людей...
— По-моему, никаких бы взысканий по векселям не делать, — сказал Веденеев. — Коли деньги даете, так
знайте кому. Верьте только надежному
человеку.
— Конечно, это доподлинно так! Супротив этого сказать нечего, — вполголоса отозвался Доронин. — Только ведь сам ты
знаешь, что в рыбном деле я на синь-порох ничего не разумею. По хлебной части дело подойди, маху не дам и советоваться не стану ни с кем, своим рассудком оборудую, потому что хлебный торг
знаю вдоль и поперек. А по незнаемому делу как зря поступить? Без хозяйского то есть приказу?.. Сам посуди. Чужой ведь он человек-от. Значит, ежели что не так, в ответе перед ним будешь.
Встречаясь со знакомыми, Доронин под рукой разузнавал про Веденеева — каков он нравом и каковы у него дела торговые. Кто ни
знал Дмитрия Петровича, все говорили про него похвально, отзывались как о
человеке дельном и хорошем. Опричь Смолокурова, ни от кого не слыхал Зиновий Алексеич худых вестей про него.
«Что-нибудь да не так, — думает он, — может, какой охотник до скорой наживы вздумал в мутной водице рыбку поймать, подъехал к Зиновéю Алексеичу,
узнав, что у него от меня есть доверенность, а он в рыбном деле слепой
человек».
— Да при всяких, когда до чего доведется, — отвечал трактирщик. — Самый доверенный у него
человек. Горазд и Марко Данилыч любого
человека за всяко облаять, а супротив Корнея ему далеко. Такой облай, что слова не скажет путем, все бы ему с рывка. Смолокуров, сами
знаете, и спесив, и чванлив, и держит себя высоко, а Корнею во всем спускает. Бывает, что Корней и самого его обругает на чем свет стоит, а он хоть бы словечко в ответ.
Узнав, что Дмитрий Петрович дружен с Никитушкой, Татьяна Андревна считала и его близким к своей семье
человеком.
— Отчего же не имеется? — вскрикнул Василий Петрович. — Не одна же, чать, нехристь к вам в гостиницу ходит, бывают и росейские
люди — значит, православные христиане. Носом бы тыкать вот сюда Федора-то Яковлича, чтобы порядки
знал, — прибавил Морковников, тыча пальцем в непонятные для него слова на карточке.
— Сам я того не
знаю, — отвечал Морковников, — по
людям в нашей стороне идет такая намолвка: ежели кто в ихню веру переходит, прощается он со всем светом и ото всех отрекается.
«Ему теперь можно, — думал Дмитрий Петрович, — он теперь у них свой
человек…» Оттого так и обрадовался он, когда
узнал от Флора Гаврилова о нежданном приезде приятеля…
— Вот что я хотел сказать тебе… — снова начал Дмитрий Петрович. — Так как, значит, мы с тобой приятели… Не
знаю, как у тебя, а у меня вот перед Богом, опричь тебя, другого близкого
человека нет в целом свете… И люблю я тебя, Никита, ото всей души.
— Полно дурить-то. Ах ты, Никита, Никита!.. Время нашел! — с досадой сказал Веденеев. — Не шутя говорю тебе: ежели б она согласна была, да если бы ее отдали за меня, кажется, счастливее меня
человека на всем белом свете не было бы… Сделай дружбу, Никита Сокровенный, Богом прошу тебя… Самому сказать — язык не поворотится… Как бы
знал ты, как я тебя дожидался!.. В полной надежде был, что ты устроишь мое счастье.
Чуть-чуть отлегло от сердца у Петра Степаныча, но не совсем успокоили его слова Сурмина.
Знал он, что Фленушка, если захочет, нá
людях будет одна, дома другая.
Почти весь город обошел Петр Степаныч, а повстречал либо пять, либо шесть
человек. И каждый встречный с удивленьем останавливался, с любопытством глядел на незнакомого
человека и потом еще долго смотрел ему вслед,
узнать бы, куда и к кому держит он путь. Тоска напала на Самоквасова, и сильно он обрадовался, когда на всполье, у казенных, давным-давно запустелых соляных анбаров, охраняемых, однако, приличною стражей из инвалидной команды, увидал он Феклиста Митрича. Тотчас к нему подошел.
На другой день отправился он в гостиницу, но там ничего не мог разузнать. «Съехал, говорят, а куда съехал, не
знают, не ведают. Много-де всякого звания здесь
людей перебывает, где тут
знать, кто куда с ярманки выехал».
— Не
знаю, сударь, — сердито насупив брови, ответил старик Самоквасов. — Пес его
знает, где он шляется… Праздный
человек, тунеяд, гуляка… Я его, шаталу, и на глаз к себе не пущаю…
Ах, если бы вы
знали, сколько хороших
людей оттого пропадает, сколько из чистых и непорочных делается друзьями и служителями врага Божия!
Но где ж оно, где это малое стадо? В каких пустынях, в каких вертепах и пропастях земных сияет сие невидимое чуждым
людям светило? Не
знает Герасим, где оно, но к нему стремятся все помыслы молодого отшельника, и он, нося в сердце надежду быть причтенным когда-нибудь к этому малому стаду, пошел искать его по белу свету.
— Полно, родная, перестань убиваться, — любовно молвил он ей, положив руку на ее плечо. — Бог не без милости, не унывай, а на него уповай. Снова пошлет он тебе и хорошую жизнь и спокойную. Молись, невестушка, молись милосердному Господу — ведь мы к нему с земной печалью, а он, свет, к нам с небесной милостью. Для того и не моги отчаиваться, не смей роптать. То
знай, что на каждого
человека Бог по силе его крест налагает.
— Мошенник, что ли, я какой? Ты бы еще сказал, что деньги подделываю… Кажись бы, я не заслужил таких попреков. Меня, слава Богу,
люди знают, и никто ни в каком облыжном деле не примечал… А ты что сказал? А?..
Когда жившие на Горах
люди еще не
знали истинного Бога, у того родника под высоким кряковистым дубом своим богам они поклонялись.
И много чудились тому, и не
знали, что думать о тех
людях…
Юродивые Бог
знает отколь к ним приходили, нередко из самой Москвы какой-то чудной
человек приезжал — немой ли он был, наложил ли подвиг молчания на себя, только от него никто слова не слыхивал — из чужих с кем ни встретится, только в землю кланяется да мычит себе, а в келейных рядах чтут его за великого
человека…
Тут пошли по народу слухи, что
люди те от истинного Христа отреклись и к иному христу прилепились, но что это за новый христос, никто не
знал и не ведал.
Хоша мы
люди непоученные, а Святое Писание тоже сколь-нибудь
знаем.
— Истинную правду вам сказываю, вот как перед самим Христом, — вскликнул Терентий и перекрестился. — Опричь меня, других выходцев из хивинского полона довольно есть — кого хотите спросите; все они
знают Мокея Данилыча, потому что
человек он на виду — у хана живет.
— Право, не
знаю, что вам на это сказать, барышня, — молвил нерешительно Марко Данилыч. — Как же ехать-то ей к незнакомым
людям?
— Право, не
знаю, что вам и сказать, — молвил в раздумье Марко Данилыч. — Дело-то, видите, новое, непривычное. Еще никогда она у меня в чужих
людях не бывала.
— Когда корабль соберется, когда властью и велением духа будут собраны
люди Божьи во едино место в сионскую горницу, — ответила Варенька, — если будет на то воля Божия, и тебя допустят посмотреть и послушать, хоть ты пока еще и язычница… Кто
знает? Может быть, даже слово будет к тебе. Редко, а это иногда бывает.
Опять-таки прежнее тебе скажу, не
знаю уж в который раз, помни слова Писания: «Безумное Божие премудрей человеческой мудрости…» Да, во всем, во всем у
людей Божьих для языческого греховного мира тайна великая.
Люди не познали, что Бог с ними ходит,
Над ним надругались — вины не сыскали,
Все не
знали в злобе, что тебе сказати,
Рученьки пречисты велели связати,
На тебя плевали, венец накладали,
Отвели к Пилату, чтоб велел распяти,
А ты, милосердый, терпеливый, агнец,
Грех со всех снимаешь, к Отцу воздыхаешь:
«Отпусти им, Отче, — творят, что не ведят».
— А
знаешь ли, как горька и тяжела, как полна скорбей и лишений жизнь Божия
человека? — сказала Варенька. — Тесный путь, тернистый путь избираешь ты… Совладаешь ли с собой, устоишь ли против козней врага?.. А ведь он ополчится на тебя всей силой, только бы сбить тебя с пути праведных, только бы увлечь в подвластный ему мир, исполненный грехов и суеты…
— Не пойдут, — отвечала Варвара Петровна. — Матери у нее нет, только отец. Сама-то я его не
знаю, а сестрица Марьюшка довольно
знает — прежде он был ихним алымовским крепостным. Старовер. Да это бы ничего — мало ль староверов на праведном пути пребывает, — человек-от не такой, чтобы к Божьим
людям подходил. Ему Бог — карман, вера в наживе. Стропотен и к тому же и лют. Страхом и бичом подвластными правит. И ни к кому, опричь дочери, любви нет у него.
Был тот конторщик
человек пожилой, немногим помоложе господ, грамоте
знал, силен был в счетоводстве, вел книги по имению и служил правой рукой Андрею Александрычу по управленью деревнями.
Раз приходит к нему с приказом по полку известный набожностью вестовой. Разговорился с ним Дмитрий Осипыч, и вестовой, похваляя его пост, молитву и смирение, сказал, однако, что, по евангельскому слову, явно молиться не следует, а должно совершать Божие дело втайне, затворив двери своей клети, чтобы
люди не
знали и не ведали про молитву. Призадумался Строинский, сказал вестовому...
—
Знаю я, ваше благородие, «путь прямой и совершенный», — молвил унтер-офицер. — Идя по тому пути,
человек здесь еще, на земле, входит в общение с ангелами и архангелами.
— Не испытывай, Степанушка, судеб Божиих, — сказал Пахом. — Не искушай Господа праздными и неразумными мыслями и словесами. Он, милостивый, лучше нас с тобой
знает, что делает. Звезды небесные, песок морской, пожалуй, сосчитаешь, а дел его во веки веков не постигнешь, мой миленький. Потому и надо предать себя и всех своих святой его воле. К худу свят дух не приведет, все он творит к душевной пользе избрáнных
людей, некупленных первенцев Богу и агнцу.
— Что делают в то время избрáнные
люди — они не
знают, не помнят, не понимают… Только дух святый
знает, он ими движет. Угодно ему —
люди Божьи скачут и пляшут, не угодно — пребывают неподвижны… Угодно ему — говорят, не угодно — безмолвствуют. Тут дело не человеческое, а Божье. Страшись его осуждать, страшись изрекать хулу на святого духа… Сколько ни кайся потом — прощенья не будет.
Знали его и образованные
люди Божьи, и монахи с монахинями, и сестры женских общин, приведенные к познанию тайны сокровенной, слыхали о нем по всем городам, по всем селам и деревням, где только живут хлысты.
Еще в Луповицах, где жил он в детстве до поступления в морской корпус, Денисов
знал кое-что про
людей Божьих, но был еще так мал, что не решались ему показать раденья.