Неточные совпадения
Глаза тому выцарапает,
если сказавший чином еще
не повыше.
— Эх, Дарья Сергевна, Дарья Сергевна! — горько он вымолвил. — Бог с вами!..
Не того я ждал,
не то думал… Ну, да уж
если так — ваша воля… Дуню в таком разе уж вы
не оставьте.
— Мое дело сторона, — вмешалась при этом Макрина. — А по моему рассужденью, было бы очень хорошо,
если б и при Дунюшке в обители Дарья Сергевна жила. Расскажу вам, что у нас в Комарове однажды случилось,
не у нас в обители — у нас на этот счет оборони Господи, — а в соседней в одной.
Ден пять прошло после тех разговоров. Про отправленье Дунюшки на выучку и помина нет. Мать Макрина каждый раз заминает разговор о том,
если зачнет его Марко Данилыч, то же делала и Дарья Сергевна. Иначе нельзя было укрепить его в намеренье, а то, пожалуй, как раз найдет на него какое-нибудь подозренье. Тогда уж ничем
не возьмешь.
— Стряпущую-то, пожалуй, и
не надо, — молвила Макрина, — кушанье будет им от обители, из матушкиной кельи станут приносить, а
не то,
если в угоду, с чапуринскими девицами станет обедать и ужинать. Поваднее так-то будет, они ж ей погодки, ровесницы — подругами будут.
— Конечно, никто бы так
не обучил Дунюшку, как
если бы сама матушка взялась за нее, потому что учительнее нашей матушки по всему Керженцу нет, да и по другим местам нашего благочестия едва ли где такая сыщется.
Думал он, что Смолокуров вспрыгнет до потолка от радости, вышло
не то: Марко Данилыч наотрез отказал ему, говоря, что дочь у него еще молода, про женихов ей рано и думать, да
если бы была и постарше, так он бы ее за дворянина
не выдал, а только за своего брата купца, с хорошим капиталом.
Подбежали к косной трое бойких ловцов, все трое одеты по-праздничному — в ситцевых рубахах, в черных плисовых штанах, с картузами набекрень. Петр Степаныч наперед откупил у них вечерний улов в шашковых снастях. По песку был раскинут невод из бо́тальной дели, изготовили его ловцы на случай,
если купцы вздумают
не только рыбу ловить, но на бель тони закидывать. Одаль рашни́ и бо́тала лежали. Тоже на всякий случай ловцы их припасли.
От слова до слова вспоминает она добрые слова ее: «
Если кто тебе по мысли придется и вздумаешь ты за него замуж идти —
не давай тем мыслям в себе укрепляться, стань на молитву и Богу усердней молись».
— Хорошего немного, сударыня, — сказал Марко Данилыч, допивая третий стакан чаю. —
Если бы жил он по-хорошему-то, много бы лучше для него было. Без людей и ему века
не изжить, а что толку, как люди тебе на грош
не верят и всячески норовят от тебя подальше.
Только что ушел Смолокуров, спешными шагами прошла к мужу Татьяна Андревна и рассказала ему свои догадки. Изумился Зиновий Алексеич, но решил пока в это дело
не мешаться, и
если сама Наташа
не заведет речи про Веденеева,
не говорить об нем ни полслова.
«Значит, мы в узком месте. Речной стрежень чудищу отдали, а сами к бочку. Оттого-то, видно, и мерили по пяти да по шести… А
если б нельзя было уйти,
если бы чудище столкнулось с нами?.. Что скорлупу, раздавило бы наш пароход… Принимай тогда смерть неминучую, о спасенье тут и думать нечего!.. Намедни в Царицыне чумак собачонку фурой переехал —
не взвизгнула даже, сердечная… Так бы и с нами было — пошел бы я ко дну и был бы таков».
Если я думаю, значит, живу, он говорил, стало быть, я
не умер…
— Так уж завтра, пожалуйста, порешим с тюленем-то. Я на тебя в полной надежде. Встанем пораньше, я схожу на Гребновскую, поразузнаю там про последние цены, и ты узнай, а там, Бог даст, и покончим… Пожалуйста,
не задержи. Мне бы ко дворам поскорей — завод пора в ход пускать.
Если бы завтра с тобой мы покончили, послезавтра бы отправился, а товар принять приказчика оставил бы. Завтрашнего числа он должен беспременно сюда приехать.
А он ведь получил уж письмо из Царицына, был, конечно, у Дорониных, виделся с Лизой, знает, здорова ли она,
если еще больше чего-нибудь
не знает…
«А ежели разлюбила?.. Прямо спрошу у нее, как только увижусь…
не по ответу — а по лицу правду узнаю. На словах она
не признается — такой уж нрав… Из гордости слова
не вымолвит, побоится,
не сочли б ее легкоумной,
не назвали бы ветреницей… Смолчит, все на душе затаит… Сторонние про сватовство знают.
Если Митеньке сказано, отчего и другим было
не сказать?.. Хоть бы этому Смолокурову?.. Давний приятель Зиновью Алексеичу… Нет ли сына у него?..»
Таково вышло первое свиданье после долгой разлуки… И Бог знает, чем бы оно кончилось,
если б сидевшей в смежной комнате Татьяне Андревне
не послышался тихий сдержанный голос Никитушки. Распахнув быстро двери, вбежала она и, сияя весельем и радостью, обняла Меркулова, горячо целовала его и кропила слезами омрачившееся его лицо.
— Полно дурить-то. Ах ты, Никита, Никита!.. Время нашел! — с досадой сказал Веденеев. —
Не шутя говорю тебе: ежели б она согласна была, да
если бы ее отдали за меня, кажется, счастливее меня человека на всем белом свете
не было бы… Сделай дружбу, Никита Сокровенный, Богом прошу тебя… Самому сказать — язык
не поворотится… Как бы знал ты, как я тебя дожидался!.. В полной надежде был, что ты устроишь мое счастье.
Чуть-чуть отлегло от сердца у Петра Степаныча, но
не совсем успокоили его слова Сурмина. Знал он, что Фленушка,
если захочет, нá людях будет одна, дома другая.
— Уйду!.. И никогда тебе
не видать меня больше… Сейчас же уйду,
если слово одно молвишь мне про матушку!
Не смей ничего про нее говорить!.. Люблю тебя, всей душой люблю, ото всего сердца, жизнь за тебя готова отдать, а матушки трогать
не смей.
Не знаешь, каково дорогá она мне!..
Если бы ты во ад сошла, и там никакая сила
не могла бы коснуться тебя,
если б в райские светлицы вошла, и там
не нашла бы бо́льших радостей и блаженства…
Никогда бы ему
не выбраться из ряда бедных однодеревенцев,
если бы счастье
не помогло.
Грамота дело хорошее, больно хорошее, однако ж,
если у грамотея мирского дела никакого
не будет, работы то есть никакой он
не будет знать, ни к какому промыслу сызмальства
не обыкнет, будет ему грамота на пагубу.
Что,
если услышишь ты в собранье Божьих людей
не тот напев, к которому привыкла в своих часовнях?
Если ж
не будет это, пускай ее в миру остается…
А ежель возьмет что в лавке Софронушка,
не то чтобы деньги с него спросить, накланяются еще досыта за такую милость, руки и полы расцелуют, потому что
если он хоть самую малость возьмет, значит хозяин весь залежалый товар поскорости с барышом распродаст.
Если нет — так что ж это за Бог!..» И вот Дуня, еще так недавно, стоя на молитве, говорившая в сердечном сокрушенье: «
Не вниди в суд с рабой твоей», теперь гордостно и высокомерно вздумала судить Бога вышнего!..
— Хорошо,
если так, — сказал Николай Александрыч. — Смотри же, блюди себя опасно,
не была б тобой поругана Царица Небесная.
Если б даже было тебе повелено лишиться его —
не колеблясь, должна исполнить сказанную тебе волю…
Был бы редким красавцем,
если б
не мертвенная бледность истомленного лица,
не вид полуживого человека.
Онисим Самойлыч вышел из себя, поднял палку. Быть бы непременно побоищу,
если б вошедший приказчик Доронина
не сказал, что господа проснулись.
— Никаких тайностей у нас нет, да и быть их
не может. Мы со свояком ведем дела в открытую, начистоту. Скрывать нам нечего, — молвил Дмитрий Петрович. — А
если уж вам очень хочется узнать, кому достался наш караван, так я, пожалуй, скажу — Марку Данилычу Смолокурову.
— Ошиблись. В другой раз
не будет этого, — сказал Веденеев. —
Если б знали мы, что на другой же день, как с вами мы покончили, явится другой покупатель и все триста тысяч наличными на стол выложит,
не так бы распорядились,
не согласились бы отдать вам третью долю товара на векселя…
— «По уплате всей суммы сполна, я, Смолокуров, немедленно вступаю во владение купленным у нас, Меркулова и Веденеева, товаром,
если же, паче чаяния, вся сумма сполна мною, Смолокуровым, к назначенному сроку уплачена
не будет, условие сие уничтожается, причем мы, Меркулов и Веденеев, повинны уплатить мне, Смолокурову, деньги, с меня ими полученные, немедленно за вычетом двадцати тысяч неустойки».
— Хотите барышей, так нечего галдеть, — двадцать пять тысяч где хотите добывайте, а
если вам барыши нипочем, в таком разе орите, ругайтесь, покамест печенка
не лопнула…
Лекарь жил на самой набережной. Случилось, что он был дома, за обедом сидел. Ни за какие бы коврижки
не оставил он неконченную тарелку жирных ленивых щей с чесноком,
если бы позвали его к кому-нибудь другому, но теперь дело иное — сам Смолокуров захворал; такого случая
не скоро дождешься, тут столько отвалят, что столько с целого уезда в три года
не получишь. Сбросив наскоро халат и надев сюртук, толстенький приземистый лекарь побежал к Марку Данилычу.
— Так вот что: сейчас распорядись, чтоб улицу против дома и против всего дворового места устлали соломой, — продолжал городничий. — Это для порядка. Во всех хороших городах и в самом даже Петербурге так делается,
если занеможет знатный или богатый человек, — заметил градоначальник стоявшему возле лекарю. — Чтоб сейчас же устлали! — прикрикнул он Василью Фадееву. — А ежели через полчаса мое приказанье исполнено
не будет, розгачей отведаешь. Шутить
не люблю… Смотри ж, любезный, распорядись.
Не лучше Марку Данилычу. Правая сторона совсем отнялась, рот перекосило, язык онемел. Хочет что-то сказать, но только мычит да чуть-чуть маячит здоровой рукой. Никто, однако,
не может понять, чего он желает. Лекарь объявил Дарье Сергевне, что,
если и будет ему облегченье, все-таки он с постели
не встанет и до смерти останется без языка.
И тут
не согласился сесть Василий Фадеев и
не сел бы,
если бы Чапурин
не взял его зá плечи и насильно
не усадил. Присел на краешке стула Фадеев, согнулся в три погибели, вытянул шею, а сам,
не смигаючи, раболепно глядит на Чапурина.
— Праздников
не вычитает, — зашептали в артели, —
не то что Смолокуров. У того праздники из счету вон, а в субботу,
если в баню пойдешь, вычет за половину дня.
—
Если меня
не обманывают, так этих простых людей обманывают…
А сама, лежа на постели, думает: «Тятенька зовет… Сейчас же зовет. Пишет: «Ежель
не скоро привезет тебя Марья Ивановна, сам приеду за тобой…» Господи!..
Если в самом деле приедет! Насквозь увидит все, никакая малость
не ухоронится от него… И Дарья Сергевна торопит. А как уедешь? Одной нельзя, а Марья Ивановна совсем, кажется, забыла про Фатьянку… А оставаться нельзя. Обман, неправда!.. Как же быть? Научи, Господи, вразуми!..»
Не отвечала Дуня. Надоела ей Варенька…
Если б можно было бежать, минуты
не промедлила бы. Но как бежать, куда убежишь?
А
если Марья Ивановна да
не скоро сберется в дорогу,
если по моему письму тятенька
не тотчас приедет за мной — что тогда буду я делать?
Если же пытливый искатель правды подпадет под влияние хлыстовского пророка либо хлыстовской богородицы… тогда он больше
не христианин.
Я кинусь в бездонный омут, ежели угодно Господу, спасу того человека,
если же
не угодно, сам погибну с ним…
— Говори, Николаюшка, — отозвался Денисов. — Спокойно стану отвечать на твои вопросы,
если только вдруг на меня
не накатит. А скажу я тебе, сподобился я дара — частенько на меня накатывает. Бываю вне ума, когда сходит на меня ум Божественный. Тогда, пожалуй, тебе и
не понять моих слов… Дураком сочтешь, юродивым.
— Бывает, — несколько подумавши, ответил Егор Сергеич. — Но, кажется мне, иногда он прикидывается юродивым. «Новые язы́ки, — сказал он мне однажды, — нужны для привлечения в праведную веру неверных. Они увидят и услышат, и будет это для них знамением,
если же на соборе никого нет из неверных, а одни только верные, тогда
не нужны и напрасны новые язы́ки, тогда надо только радеть и пророчествовать».
Один раз на раденьях — сам я тут был, — указав на ближнего к себе пророка, Максим сказал: «Смерть ему!», и Божьи люди всем кораблем ринулись на пророка и непременно бы растерзали его на клочки,
если б верховный пророк
не остановил их.
Узнавши о том, Дуня едва
не умерла, однако скрепилась и забыла страсть свою,
если только была она.