Неточные совпадения
И хотя я и сам понимаю, что когда она и вихры мои дерет, то дерет их
не иначе как от жалости сердца (ибо, повторяю без смущения, она дерет мне вихры, молодой человек, — подтвердил он с сугубым достоинством, услышав опять хихиканье), но, боже, что,
если б она хотя один раз…
Пятнадцать копеек в день, сударь,
не заработает,
если честна и
не имеет особых талантов, да и то рук
не покладая работавши!
Потому, как
если Соня
не накормила, то… уж
не знаю что!
не знаю!
А что,
если, кроме любви-то, и уважения
не может быть, а, напротив, уже есть отвращение, презрение, омерзение, что же тогда?
«Дорого, дорого стоит, Дунечка, сия чистота!» Ну
если потом
не под силу станет, раскаетесь?
И
если бы даже случилось когда-нибудь так, что уже все до последней точки было бы им разобрано и решено окончательно и сомнений
не оставалось бы уже более никаких, — то тут-то бы, кажется, он и отказался от всего, как от нелепости, чудовищности и невозможности.
Поровнявшись с хозяйкиною кухней, как и всегда отворенною настежь, он осторожно покосился в нее глазами, чтоб оглядеть предварительно: нет ли там, в отсутствие Настасьи, самой хозяйки, а
если нет, то хорошо ли заперты двери в ее комнате, чтоб она тоже как-нибудь оттуда
не выглянула, когда он за топором войдет?
Переведя дух и прижав рукой стукавшее сердце, тут же нащупав и оправив еще раз топор, он стал осторожно и тихо подниматься на лестницу, поминутно прислушиваясь. Но и лестница на ту пору стояла совсем пустая; все двери были заперты; никого-то
не встретилось. Во втором этаже одна пустая квартира была, правда, растворена настежь, и в ней работали маляры, но те и
не поглядели. Он постоял, подумал и пошел дальше. «Конечно, было бы лучше,
если б их здесь совсем
не было, но… над ними еще два этажа».
И
если бы в ту минуту он в состоянии был правильнее видеть и рассуждать;
если бы только мог сообразить все трудности своего положения, все отчаяние, все безобразие и всю нелепость его, понять при этом, сколько затруднений, а может быть, и злодейств, еще остается ему преодолеть и совершить, чтобы вырваться отсюда и добраться домой, то очень может быть, что он бросил бы все и тотчас пошел бы сам на себя объявить, и
не от страху даже за себя, а от одного только ужаса и отвращения к тому, что он сделал.
— Да как же вы
не понимаете? Значит, кто-нибудь из них дома.
Если бы все ушли, так снаружи бы ключом заперли, а
не на запор изнутри. А тут, — слышите, как запор брякает? А чтобы затвориться на запор изнутри, надо быть дома, понимаете? Стало быть, дома сидят, да
не отпирают!
Напротив, теперь
если бы вдруг комната наполнилась
не квартальными, а первейшими друзьями его, то и тогда, кажется,
не нашлось бы для них у него ни одного человеческого слова, до того вдруг опустело его сердце.
Если б его приговорили даже сжечь в эту минуту, то и тогда он
не шевельнулся бы, даже вряд ли прослушал бы приговор внимательно.
— В том и штука: убийца непременно там сидел и заперся на запор; и непременно бы его там накрыли,
если бы
не Кох сдурил,
не отправился сам за дворником. А он именно в этот-то промежуток и успел спуститься по лестнице и прошмыгнуть мимо их как-нибудь. Кох обеими руками крестится: «
Если б я там, говорит, остался, он бы выскочил и меня убил топором». Русский молебен хочет служить, хе-хе!..
«
Если действительно все это дело сделано было сознательно, а
не по-дурацки,
если у тебя действительно была определенная и твердая цель, то каким же образом ты до сих пор даже и
не заглянул в кошелек и
не знаешь, что тебе досталось, из-за чего все муки принял и на такое подлое, гадкое, низкое дело сознательно шел? Да ведь ты в воду его хотел сейчас бросить, кошелек-то, вместе со всеми вещами, которых ты тоже еще
не видал… Это как же?»
Но по какой-то странной, чуть
не звериной хитрости ему вдруг пришло в голову скрыть до времени свои силы, притаиться, прикинуться,
если надо, даже еще
не совсем понимающим, а между тем выслушать и выведать, что такое тут происходит?
Видишь, Родя, чтобы сделать в свете карьеру, достаточно, по-моему, всегда сезон наблюдать;
если в январе спаржи
не потребуешь, то несколько целковых в кошельке сохранишь; то же в отношении и к сей покупке.
— Нет, брат,
не но, а
если серьги, в тот же день и час очутившиеся у Николая в руках, действительно составляют важную фактическую против него контру — однако ж прямо объясняемую его показаниями, следственно еще спорную контру, — то надо же взять в соображение факты и оправдательные, и тем паче что они факты неотразимые.
Нет,
не примут,
не примут ни за что, потому-де коробку нашли, и человек удавиться хотел, «чего
не могло быть,
если б
не чувствовал себя виноватым!».
Зосимов медленно шевельнулся и, может быть, и ответил бы,
если бы Разумихин, к которому вовсе
не относились,
не предупредил его тотчас же...
— Жалею весьма и весьма, что нахожу вас в таком положении, — начал он снова, с усилием прерывая молчание. —
Если б знал о вашем нездоровье, зашел бы раньше. Но, знаете, хлопоты!.. Имею к тому же весьма важное дело по моей адвокатской части в сенате.
Не упоминаю уже о тех заботах, которые и вы угадаете. Ваших, то есть мамашу и сестрицу, жду с часу на час…
Если мне, например, до сих пор говорили: «возлюби» и я возлюблял, то что из того выходило? — продолжал Петр Петрович, может быть с излишнею поспешностью, — выходило то, что я рвал кафтан пополам, делился с ближним, и оба мы оставались наполовину голы, по русской пословице: «Пойдешь за несколькими зайцами разом, и ни одного
не достигнешь».
И
если теперь эта старуха-процентщица убита одним из общества более высшего, ибо мужики
не закладывают золотых вещей, то чем же объяснить эту с одной стороны распущенность цивилизованной части нашего общества?
— На все есть мера, — высокомерно продолжал Лужин, — экономическая идея еще
не есть приглашение к убийству, и
если только предположить…
— Хуже могло быть,
если бы мы его
не послушались, — сказал Зосимов уже на лестнице. — Раздражать невозможно…
Так вот
если бы ты
не был дурак,
не пошлый дурак,
не набитый дурак,
не перевод с иностранного… видишь, Родя, я сознаюсь, ты малый умный, но ты дурак! — так вот,
если б ты
не был дурак, ты бы лучше ко мне зашел сегодня, вечерок посидеть, чем даром-то сапоги топтать.
«Черт возьми! — продолжал он почти вслух, — говорит со смыслом, а как будто… Ведь и я дурак! Да разве помешанные
не говорят со смыслом? А Зосимов-то, показалось мне, этого-то и побаивается! — Он стукнул пальцем по лбу. — Ну что,
если… ну как его одного теперь пускать? Пожалуй, утопится… Эх, маху я дал! Нельзя!» И он побежал назад, вдогонку за Раскольниковым, но уж след простыл. Он плюнул и скорыми шагами воротился в «Хрустальный дворец» допросить поскорее Заметова.
— Умер, — отвечал Раскольников. — Был доктор, был священник, все в порядке.
Не беспокойте очень бедную женщину, она и без того в чахотке. Ободрите ее,
если чем можете… Ведь вы добрый человек, я знаю… — прибавил он с усмешкой, смотря ему прямо в глаза.
Во-первых, ты втрое его умнее, во-вторых,
если ты
не помешанный, так тебе наплевать на то, что у него такая дичь в голове, а в-третьих, этот кусок мяса, и по специальности своей — хирург, помешался теперь на душевных болезнях, а насчет тебя повернул его окончательно сегодняшний разговор твой с Заметовым.
Если б они велели ему сейчас, для своей услуги, броситься с лестницы вниз головой, то он тотчас же бы это исполнил,
не рассуждая и
не сомневаясь.
Любить я вас недостоин, но преклоняться пред вами — это обязанность каждого,
если только он
не совершенный скот!
Не тревожься и ты особенно, а
если хочешь, сходи тоже разик.
И, однако ж, одеваясь, он осмотрел свой костюм тщательнее обыкновенного. Другого платья у него
не было, а
если б и было, он, быть может, и
не надел бы его, — «так, нарочно бы
не надел». Но во всяком случае циником и грязною неряхой нельзя оставаться: он
не имеет права оскорблять чувства других, тем более что те, другие, сами в нем нуждаются и сами зовут к себе. Платье свое он тщательно отчистил щеткой. Белье же было на нем всегда сносное; на этот счет он был особенно чистоплотен.
—
Если только он будет дома, — прибавил он. — Фу, черт! В своем больном
не властен, лечи поди!
Не знаешь, он к тем пойдет, али те сюда придут?
— Так вот, Дмитрий Прокофьич, я бы очень, очень хотела узнать… как вообще… он глядит теперь на предметы, то есть, поймите меня, как бы это вам сказать, то есть лучше сказать: что он любит и что
не любит? Всегда ли он такой раздражительный? Какие у него желания и, так сказать, мечты,
если можно? Что именно теперь имеет на него особенное влияние? Одним словом, я бы желала…
— Он был
не в себе вчера, — задумчиво проговорил Разумихин. —
Если бы вы знали, что он там натворил вчера в трактире, хоть и умно… гм! О каком-то покойнике и о какой-то девице он действительно мне что-то говорил вчера, когда мы шли домой, но я
не понял ни слова… А впрочем, и я сам вчера…
—
Не расспрашивайте его очень об чем-нибудь,
если увидите, что он морщится; особенно про здоровье очень
не спрашивайте:
не любит.
Он увидал бы,
если б был проницательнее, что чувствительного настроения тут отнюдь
не было, а было даже нечто совсем напротив. Но Авдотья Романовна это заметила. Она пристально и с беспокойством следила за братом.
Чтобы помогать, надо сначала право такое иметь,
не то: «Crevez, chiens, si vous n’ êtes pas contents!» [Подыхайте, собаки,
если вам плохо! (фр.)] — Он рассмеялся.
— Вот что, Дуня, — начал он серьезно и сухо, — я, конечно, прошу у тебя за вчерашнее прощения, но я долгом считаю опять тебе напомнить, что от главного моего я
не отступаюсь. Или я, или Лужин. Пусть я подлец, а ты
не должна. Один кто-нибудь.
Если же ты выйдешь за Лужина, я тотчас же перестаю тебя сестрой считать.
— Брат, — твердо и тоже сухо отвечала Дуня, — во всем этом есть ошибка с твоей стороны. Я за ночь обдумала и отыскала ошибку. Все в том, что ты, кажется, предполагаешь, будто я кому-то и для кого-то приношу себя в жертву. Совсем это
не так. Я просто для себя выхожу, потому что мне самой тяжело; а затем, конечно, буду рада,
если удастся быть полезною родным, но в моей решимости это
не самое главное побуждение…
А
если бы ты был и прав,
если б я действительно решилась на подлость, — разве
не безжалостно с твоей стороны так со мной говорить?
— Что ж,
если хвалится, так и есть чем, — я
не противоречу.
— Это уж, конечно,
не мне решать, а, во-первых, вам,
если такое требование Петра Петровича вас
не обижает, а во-вторых — Дуне,
если она тоже
не обижается. А я сделаю, как вам лучше, — прибавил он сухо.
—
Если вам теперь надо идти… — начала было Соня, совсем и
не посмотрев на Разумихина, а от этого еще более сконфузившись.
Оно было бы даже и добродушное,
если бы
не мешало выражение глаз, с каким-то жидким водянистым блеском, прикрытых почти белыми, моргающими, точно подмигивая кому, ресницами.
Порфирий Петрович, как только услышал, что гость имеет до него «дельце», тотчас же попросил его сесть на диван, сам уселся на другом конце и уставился в гостя, в немедленном ожидании изложения дела, с тем усиленным и уж слишком серьезным вниманием, которое даже тяготит и смущает с первого раза, особенно по незнакомству, и особенно
если то, что вы излагаете, по собственному вашему мнению, далеко
не в пропорции с таким необыкновенно важным, оказываемым вам вниманием.
Что,
если это мираж и я во всем ошибаюсь, по неопытности злюсь, подлой роли моей
не выдерживаю?
Отсюда прямо, что
если общество устроить нормально, то разом и все преступления исчезнут, так как
не для чего будет протестовать, и все в один миг станут праведными.
Одним словом,
если припомните, проводится некоторый намек на то, что существуют на свете будто бы некоторые такие лица, которые могут… то есть
не то что могут, а полное право имеют совершать всякие бесчинства и преступления, и что для них будто бы и закон
не писан.
— Нет, нет,
не совсем потому, — ответил Порфирий. — Все дело в том, что в ихней статье все люди как-то разделяются на «обыкновенных» и «необыкновенных». Обыкновенные должны жить в послушании и
не имеют права переступать закона, потому что они, видите ли, обыкновенные. А необыкновенные имеют право делать всякие преступления и всячески преступать закон, собственно потому, что они необыкновенные. Так у вас, кажется,
если только
не ошибаюсь?