Неточные совпадения
Убедила Оленушка бездомную «сиротку-сестрицу» жить у нее, всяким довольством ее окружила, жениха обещалась сыскать. Безродная Дарья Сергевна перешла жить к «сестрице», но с уговором —
не поминали б ей никогда про брачное дело. «Остаток дней положу на молитвы», — сказала она, надела черный сарафан, покрылась черным платом и
в тесной, уютной горенке повела
жизнь «христовой невесты».
Ради милой девочки покинула она
жизнь христовой невесты, горячей любовью, материнскими ласками, деннонощными заботами о сиротке наполнились ее дни, но
не нарушила Дарья Сергевна строгого поста,
не умалила теплых молитв перед Господом об упокоении души погибшего
в море раба Божия Мокея.
Много доставалось ему от досужих их языков — зачем, дескать, на честных, хороших невестах
не женится, а, творя своей
жизнью соблазн, других во грех,
в искушение вводит…
Смолокуров до того времени
в скитах никогда
не бывал и совсем
не знал
жизни обительской.
— Это все добро, все хорошо, все по-Божьему, — молвил Марко Данилыч. — Насчет родителя-то больше твердите, чтоб во всем почитала его. Она у меня девочка смышленая, притом же мягкосердая — вся
в мать покойницу… Обучите ее, воспитайте мою голубоньку — сторицею воздам, ничего
не пожалею. Доброту-то ее, доброту сохраните,
в мать бы была… Ох,
не знала ты, мать Макрина, моей Оленушки!.. Ангел Божий была во плоти!.. Дунюшка-то вся
в нее, сохраните же ее, соблюдите!.. По гроб
жизни благодарен останусь…
— Смирится он!.. Как же! Растопырь карман-от! — с усмешкой ответил Василий Фадеев. —
Не на таковского, брат, напали… Наш хозяин и
в малом потакать
не любит, а тут шутка ль, что вы наделали?.. Бунт!.. Рукава засучивать на него начали, обстали со всех сторон. Ведь мало бы еще, так вы бы его
в потасовку… Нечего тут и думать пустого —
не смирится он с вами… Так доймет, что до гроба
жизни будете нонешний день поминать…
Зиновий Алексеич, как и родитель его, вел
жизнь непоседную, разъездную;
в дому у него чуть
не круглый год бабье царство бывало.
По пятнадцатому году, когда тот дом только что обстроен был, вступила она под его кровлю хозяюшкой, всю почти
жизнь провела
в нем безвыездно и ни за что бы на свете
не согласилась на старости лет перебраться на новое место.
По образу
жизни родителей Лиза с Наташей были удалены от сообщества мещанских девушек, потому и
не могли перенять от них вычурных приемов, приторных улыбок и
не совсем нравственных забав, что столь обычны
в среде молодых горожанок низшего слоя.
Словом сказать, выросли Лиза с Наташей
в строгой простоте коренной русской
жизни,
не испорченной ни чуждыми быту нашему верованиями, ни противными складу русского ума иноземными новшествами, ни доморощенным тупым суеверием, все порицающим, все отрицающим, о чем
не ведали отцы и деды, о чем
не писано
в старых книгах.
Не привыкла она к такой
жизни, неприятны ей были разъезды с одного конца города на другой; но делать было нечего; Зиновий Алексеич сказал, что так надо, — противоречить ему
в голову
не прихаживало Татьяне Андревне.
— Прочить
в черницы, точно,
не прочила, — сказал Петр Степаныч. — Я ведь каждый год
в Комарове бываю, случалось там недели по три, по четыре живать, оттого ихнюю
жизнь и знаю всю до тонкости. Да ежели б матушке Манефе и захотелось иночество надеть на племянницу,
не посмела бы. Патап-от Максимыч
не пожалел бы сестры по плоти, весь бы Комаров вверх дном повернул.
Пала кручина нá сердце Лизаветы Зиновьевны,
не добро подумала она о Марке Данилыче. Насмехаться ли хочет, аль беду какую готовит Никитушке? Невзлюбила его, первого человека
в жизни своей она невзлюбила.
Но нигде так
не кипит народная
жизнь, никуда так много русского люда
в тот день
не стекается, как к Макарью.
— Тихо мы
жизнь провождали
в трудах и молитвах, зла никому
не творили, а во дни озлоблений на Господа печаль возверзáли, молясь за обидящих и творящих напасти.
Там,
в пустынных чертогах, ей
жизнь не в пример веселее.
— Вот это уж нехорошо, — заметила Татьяна Андревна. — Грех!.. Божьих угодников всуе поминать
не следует. И перед Богом грех, и люди за то
не похвалят… Да… Преподобный Никита Сокровенный великий был угодник. Всю
жизнь в пустыне спасался,
не видя людей, раз только один Созонт диакон его видел. Читал ли ты, сударь, житие-то его?
— Ох, матушка, матушка! Что мне воля? На что мне власть? — вскликнула Фленушка. — Что за
жизнь без тебя? Нищей ли стану, игуменьей ли,
не все ль мне одно? Без тебя мне и
жизнь не в жизнь… Помрешь, и я
не замедлю.
— А ты пока молчи… Громко
не говори!.. Потерпи маленько, — прервала его Фленушка, открывая лицо. — Там никто
не услышит, там никто ничего
не увидит. Там досыта наговоримся, там
в последний разок я на тебя налюбуюсь!.. Там… я… Ой, была
не была!.. Исстрадалась совсем!.. Хоть на часок, хоть на одну минуточку счастья мне дай и радости!.. Было бы чем потом
жизнь помянуть!.. — Так страстно и нежно шептала Фленушка, спеша с Самоквасовым к верхотине Каменного Вражка.
— Зачем нам, ваше степенство, твой уговор забывать? Много тогда довольны остались вашей милостью. Потому и держим крепко заказ, — бойко ответил ямщик. — Ежели когда лишняя муха летает, и тогда насчет того дела молчок… Это я тебе только молвил, а другому кому ни-ни, ни гугу. Будь надежен,
в жизни от нас никто
не узнает.
— Полноте!.. Как это возможно! — вступился Феклист. — Ни вашего приказанья, ни ваших милостей мы
не забыли и
в жизнь свою
не забудем… А другое дело и опасаться-то теперь Чапурина нечего — славит везде, что сам эту свадебку состряпал… Потеха, да и только!..
—
Не всем замуж выходить, Марко Данилыч, надо кому-нибудь и старыми девками на свете быть, — сказала, улыбнувшись на радушные слова Смолокурова, Марья Ивановна. — Да и то сказать,
в девичьей-то
жизни и забот, и тревог меньше.
Всякий из них крепко стоит за каждую букву, за каждый обряд
не одной церковной, но даже обиходной
жизни; всяк почитает великороссийскую церковь погибельною, еретическою, ведущею широким путем
в вечные муки, а между тем от нее же принимает и освящение браков и самое крещение.
Было время, когда наши предки, мощной рукой Петра Великого выдвинутые из московского застоя
в жизнь западную, быстро ее усвоили,
не разбирая дурного от хорошего, пригодного русскому человеку от непригодного.
Не то на деле вышло: черствое сердце сурового отреченника от людей и от мира дрогнуло при виде братней нищеты и болезненно заныло жалостью.
В напыщенной духовною гордыней душе промелькнуло: «
Не напрасно ли я пятнадцать годов провел
в странстве?
Не лучше ли бы провести эти годы на пользу ближних,
не бегая мира,
не проклиная сует его?..» И жалким сумасбродством вдруг показалась ему созерцательная
жизнь отшельника… С детства ни разу
не плакивал Герасим, теперь слезы просочились из глаз.
Зато, когда все заботы и суеты кончились и Герасим воротился
в отчий дом с купеческим свидетельством по третьей гильдии и родная семья встретила его как избавителя, такую он отраду почувствовал, такое душевное наслажденье, каких во всю
жизнь еще
не чувствовал.
Миршенские бабы да девки баню ту
не забыли:
в попреках подругам за разгульную
жизнь и теперь они ее поминают.
Распаляем бесами, искони века сего прю со иноки ведущими и на мирские сласти их подвигающими, старец сей, предоставляя приказчикам и доводчикам на крестьянских свадьбах взимать убрусные алтыны, выводные куницы и хлебы с калачами, иные пошлины с баб и с девок сбирал, за что
в пятнадцать лет правления
в два раза по жалобным челобитьям крестьян получал от троицкого архимандрита с братиею памяти с душеполезным увещанием, о еже бы сократил страсти своя и провождал
жизнь в трудах,
в посте и молитве и никакого бы дурна на соблазн православных чинить
не отваживался…
Смирились, а все-таки
не могли забыть, что их деды и прадеды Орехово поле пахали, Рязановы пожни косили,
в Тимохином бору дрова и лес рубили. Давно подобрались старики, что жили под монастырскими властями, их сыновья и внуки тоже один за другим ушли на ниву Божию, а Орехово поле, Рязановы пожни и Тимохин бор
в Миршени по-прежнему и старому, и малому глаза мозолили. Как ни взглянут на них, так и вспомнят золотое житье дедов и прадедов и зачнут роптать на свою
жизнь горе-горькую.
Еще пуще боялись, чтоб крестьян
не продал на вывоз он, либо
не выселил
в дальние вотчины —
не видать тогда дочки до гробовой доски,
не знавать и ей ни рода, ни племени, изныть и покончить
жизнь на чужой стороне.
Поскорости исправник бумагу им вы́читал, что ихний помещик
в самом деле покончил
жизнь и над вотчиной, пока
не объявятся наследники, опека назначена.
Многие годы прошли
в таком от людей отчужденье, потом, умолен будучи слезными мольбами народа, да укажет ему прямой путь к правой
жизни и к вечному спасенью, паче же памятуя словеса Христовы: «Грядущего ко мне
не иждену», стал отец Фотин нá дух принимать приходивших.
— То-то и есть, Марко Данилыч, что мы только о земном помышляем, а о небесном совсем позабыли, да и знать его
не хотим, — сказала Марья Ивановна. — А на земле-то мы ведь только
в гостях, к тому же на самый короткий срок, — настоящая-то наша
жизнь ведь там.
Масонство, однако ж,
не мешало шумной, беспечной
жизни богатых людей, а
не слишком достаточные для того больше и поступали
в ложи, чтобы есть роскошные даровые ужины.
Все дивились перемене
в образе
жизни Луповицких, но никто
не мог разгадать ее причины. Через несколько лет объяснилась она. Был
в Петербурге «духовный союз» Татариновой. Принадлежавшие к нему собирались
в ее квартире и совершали странные обряды. С нею через одного из вельможных однополчан познакомился и Александр Федорыч. Вскоре и сам он и жена его, женщина набожная, кроткая и добрая, вошли
в союз, а воротясь
в Луповицы, завели у себя
в доме тайные сборища.
— Где ж мне видеть их? — грустно промолвила Дуня. —
Не такая
жизнь выпала на долю мне.
Не знаешь разве, что я выросла
в скиту, а потом жила у тятеньки
в четырех стенах. До знакомства с Марьей Ивановной о духовности и понятия у меня
не было. Только она открыла мне глаза.
А
в богаделенке-то
не такая б тебе
жизнь была.
Велела
в субботу, как только смеркнется, приходить ко вратам сионской горницы и пребывать там
в благоговейном молчанье, пока
не отверзутся врата истинной
жизни и
не снимется завеса с сокровенной тайны.
Мемнон
не согласился, но коротать время
в беседах с Луповицкими был рад, живал у них по неделям, беседуя о созерцательной
жизни, о спасении души, об умерщвлении плоти и осыпая насмешками монашество, доставалось, впрочем, и белому духовенству.
Знал он, что
в пустыне ему
не живать, что проводить
жизнь, подобную
жизни отшельников первых веков христианства, теперь невозможно; знал и то, что подвиг мученичества теперь больше немыслим, ни страданий, ни смертных казней за Христа
не стало.
Болезненно отозвалась на ней монастырская
жизнь. Дымом разлетелись мечты о созерцательной
жизни в тихом пристанище, как искры угасли тщетные надежды на душевный покой и бесстрастие. Стала она приглядываться к мирскому, и мир показался ей вовсе
не таким греховным, как прежде она думала; Катенька много нашла
в нем хорошего… «Подобает всем сим быти», — говорил жене Степан Алексеич, и Катеньку оставили
в покое… И тогда мир обольстил ее душу и принес ей большие сердечные тревоги и страданья.
А изволил говорить, что такого меду
в жизнь свою-де
не кушивал.
В синих, а
не в красных, как ходят девушки
в той стороне, они были одеты — то знак отречения от суеты мира и от замужней
жизни.
— Господь гордым противится, смиренным же дает благодать, — стоя
в сторонке, назидательно говорил отец протопоп окружавшим его дьякону, церковному старосте и другим. — Наказующий перст Божий того ради коснулся сего прегордого, что, ревнуя богомерзкому расколу, всю свою
жизнь чуждался святой церкви. Притом же, хотя и раскольник, однако ж все-таки должен был принимать
в дом духовных лиц со святынею. А наш причт от него медного гроша никогда
не видывал.
— Вот всякий гляди да кáзнись, — тараторила разбитная приживалка чиновница Ольга Панфиловна. — Всяким добром ублаготворял мерзких паскуд, как вон эта злоязычница Аниська Красноглазиха…
Не чем другим, а этим самым и навел на себя гнев Господень. И осетрины-то ей, бывало, и белужины, и икры, и дров, и муки, и всякой всячины. Чем бы настоящим бедным подать, тем, что
в нищете проводят
жизнь благородную, он только этой гадине. А пошарь-ка
в коробье у проклятой Аниськи, увидишь, сколь бедна она.
Всю
жизнь Марко Данилыч никому
не доверял вполне, ни на кого
не полагался и
в торговых и
в других делах.
Съели кашу и,
не выходя из-за стола, за попойку принялись. Женщины пошли
в задние горницы, а мужчины расселись вокруг самовара пунши распивать. Пили за все и про все, чтобы умником рос Захарушка, чтобы дал ему здоровья Господь, продлил бы ему веку на сто годов, чтоб во всю
жизнь было у него столько добра
в дому́, сколько
в Москве на торгу́, был бы на ногу лего́к да ходо́к, чтобы всякая работа спорилась у него
в руках.
Давно ли все старообрядство почитало его за вели́ка человека, давно ли
в самых богатых московских домах бывал он дорогим, желанным гостем, давно ль везде, куда ни являлся,
не знали, как ему угодить и как доставить все нужное
в его обиходной
жизни, и вдруг — стал посмешищем…
— Что за начальство такое у нас проявилось? — заговорили было самые задорные из пильщиков. — Генерал, что ли, он какой, аль архиерей? Всяких видали… Ежели артель положит
не уважать его,
в жизнь никто
не уважит.
— Только-то? — прежним голосом ласки промолвила с улыбкой Варенька. — Чем же тут смущаться?..
Не в один Успенский пост, а всю
жизнь надо поститься… Но что такое пост?
Не в том он, чтобы молока да яиц
не есть — это дело телесное, нечего о нем заботиться. Душой надо поститься, скорбеть, ежели совесть тебя
в чем-нибудь зазирает. Сердце смиренное, дух сокрушенный — вот настоящий пост.