Неточные совпадения
Для того водились у Поташова нужные мо́лодцы; на заводах они не
живали,
в потаенных местах по лесам больше привитали,
в зимницах да
в землянках.
В Манефиной обители если не
живей, то гораздо шумней и веселее было, чем
в полном роскоши и богатстве доме Смолокурова.
Оптовый торг рыбой прямо с судов ведут: потому и не было у Смолокурова
в ярманке лавки ни своей, ни наемной, каждый год
живал он на которой-нибудь из баржей, каюты хорошие были
в баржах-то устроены.
Хоть и молод, хоть и ученый, а не бросил он дела родительского, не по́рвал старых торговых связей, к старым рыбникам был угодлив и почтителен, а сам вел
живую переписку со школьными товарищами, что сидели теперь
в первостатейных конторах, вели широкие дела или набирались уму-разуму
в заграничных поездках…
— Прочить
в черницы, точно, не прочила, — сказал Петр Степаныч. — Я ведь каждый год
в Комарове бываю, случалось там недели по три, по четыре
живать, оттого ихнюю жизнь и знаю всю до тонкости. Да ежели б матушке Манефе и захотелось иночество надеть на племянницу, не посмела бы. Патап-от Максимыч не пожалел бы сестры по плоти, весь бы Комаров вверх дном повернул.
Дуня не спала. Закрыв глаза, все про катанье вспоминала, и ровно
живой восставал перед ней удалой добрый молодец, веселый, пригожий красавчик. То и дело
в ушах ее раздавались звуки его голоса.
— Как так? — удивилась Таифа. — Да он доселе кажду ярманку
живал в караване.
— К Жжениным заходил Сеня прощаться, а я заторопился, — нисколько не смущаясь, сказал Самоквасов. — От вас повернул было я к Жжениной обители, а Сеня навстречу, я его
в тележку да и айда-пошел! Мы так завсегда… На
живую руку.
— А вот на этой самой горе разбойник Галаня
в старые годы
живал.
— Дорогонько, чать, дали? — молвил купчина и, не дождавшись ответа, продолжал: — Нонича, сударыня, эти ямщики, пес их возьми, и с
живого, и с мертвого дерут что захотят. Страху не стало на них. Знают, собаки, что пешком не пойдешь, ну и ломят, сколько им
в дурацкую башку забредет… На ярманку, что ли, собрались, Марья Ивановна?
Намокшие травы низко склонились к земле, примолкло все
живое, притихло, лишь изредка на роняющей желтые листья березе закаркает отчаянно мокрая ворона, либо серый, летом отъевшийся русак, весь осклизлый от мокреты, высунет, прядая ушами, головку из растрепанного ветром, полузасохшего бурьяна и, заслышав вдали топот лошадиных копыт, стремглав метнется
в сторону и с быстротой вольного ветра клу́бом покатится по полю, направляя пугливый свой бег к перелеску.
И пойдет пытливый ум блуждать из стороны
в сторону, кидаться из одной крайности
в другую, а все-таки не найдет того, чего ищет, все-таки не услышит ни от кого растворенного любовью
живого, разумного слова…
Перешел
в секту «Петрова крещения», где уж не надо было вновь перекрещиваться ни
в речной воде, ни
в небесной, но тою креститься, какою Петр апостол крестился после отречения от Христа, той водою, что течет из
живого источника, сердца человеческого.
В достатке
живали, у людей были
в любви и почете.
Но главный храм, как бы
в насмешку над русским благочестьем, поставлен почти рядом с храмом Бога
живого, чтоб кликом своим заглушать молитвенные песнопения.
Дело весеннее, лето на дворе, из разного никуда не годного хлама сколотили на
живую руку два больших балагана, чтобы жить
в них рабочим до осени.
Когда Марко Данилыч вошел
в лавку к Чубалову, она была полнехонька. Кто книги читал, кто иконы разглядывал,
в трех местах шел
живой торг;
в одном углу торговал Ермолаич,
в другом Иванушка, за прилавком сам Герасим Силыч.
В сторонке,
в тесную кучку столпясь, стояло человек восемь, по-видимому, из мещан или небогатых купцов. Двое, один седой, другой борода еще не опушилась, горячо спорили от Писания, а другие внимательно прислушивались к их словам и лишь изредка выступали со своими замечаньями.
Тут во дни оны стоял монастырский двор, и
живали в нем посельские старцы, и туда же наезжали чернцы и служебники троицкие.
Становился Алеша Мокеев перед Аннушкой Мутовкиной. Была та Аннушка девица смиренная, разумная, из себя красавица писаная, одна беда — бедна была,
в сиротстве жила. Не
живать сизу́ орлу во долинушке, не видать Алеше Мокееву хозяйкой бедную Аннушку. Не пошлет сватовьев спесивый Мокей к убогой вдове Аграфене Мутовкиной, не посватает он за сына ее дочери бесприданницы,
в Аграфенином дворе ворота тесны, а мужик богатый, что бык рогатый,
в тес́ны ворота не влезет.
Задумалась Дуня, ни слова не молвила
в ответ. Разгорелась у ней душа, и чувствовала она неодолимое желанье как можно скорей увидать этих чудных людей и услышать
живое их слово.
Видно, что тут когда-то
живали на широкую руку, а потом или дела хозяина расстроились, или поместье досталось другим, изменившим образ жизни прежних владельцев и забросившим роскошные палаты
в небреженье.
Все встали. На Марью Ивановну «накатило». Она была
в восторге,
в исступленье, слово ее было «
живое слово, святое, вдохновенное, пророческое». Всем телом дрожа и сжимая грудь изо всей силы, диким, но торжественным каким-то голосом запела она...
«
Живым словом» Марьи Ивановны была решена участь Дуни. Луповицкие с радостью согласились открыть ей всю «сокровенную тайну».
В слове Марьи Ивановны и
в постигшем ее после того припадке они видели явную на то волю Божию.
— Варенька, я тебе еще, кажется, не сказывала, что Марья Ивановна обещалась мне здесь,
в Луповицах, показать таких праведных, что говорят «
живое слово», — сказала Дуня. — Теперь каждый день я ее спрашиваю, когда ж это будет, а у нее только и ответов: погоди да погоди.
— Увидишь людей Божьих, и мужчин и женщин вместе,
в одних белых рубашках, с пальмами
в руках — и тоже соблазнишься?.. А между тем тут тайна. Почему святых, праведных зовут «людьми Божьими»? Потому что запечатлены они печатью Бога
живого.
Мемнон не согласился, но коротать время
в беседах с Луповицкими был рад,
живал у них по неделям, беседуя о созерцательной жизни, о спасении души, об умерщвлении плоти и осыпая насмешками монашество, доставалось, впрочем, и белому духовенству.
Знал он, что
в пустыне ему не
живать, что проводить жизнь, подобную жизни отшельников первых веков христианства, теперь невозможно; знал и то, что подвиг мученичества теперь больше немыслим, ни страданий, ни смертных казней за Христа не стало.
— С Волги откуда-то. Там ведь Марьюшка-то наша купила именье, Фатьянку, где
в стары годы Божьи люди
живали. Был там корабль самого батюшки Ивана Тимофеича.
Живее и
живее напев, быстрее и быстрее вертятся
в кругах. Не различить лица кружащихся. Радельные рубахи с широкими подолами раздуваются и кажутся белыми колоколами, а над ними веют полотенца и пальмы. Ветер пошел по сионской горнице: одна за другой гаснут свечи
в люстрах и канделябрах, а дьякон свое выпевает...
Все встали на колени, и начала Катенька возглашать «
живое слово» и «трубить
в трубу живогласную». Сначала всему собранью «общую судьбу» говорила, «пророчество сказывала».
Со страхом и с верой, с надеждой и с любовью слушай, непорочная дева, мое пречистое слово
живое:
в тайну проникай, знамя Божье поднимай, душу духу отдавай!
А Петр Степаныч ровно
живой стоит перед ней. Вьются темно-русые кудри, пышет страстью лицо, горят любовью искрометные очи, гордо, отважно смотрит он на Дуню; а гул чтения
в сионской горнице кажется ей страстным напевом...
Чего, жи́вучи на свете, не навидался я, вот уж именно, как пословица молвится: «И
в людях
живал, и топор на ногу обувал, и топорищем подпоясывался».
Было, матушка, время, и нас из хороших людей не выкидывали, и мы
живали в достатке, и у нас дом полная чаша был, да вот Господь горем посетил.
— Ну вот, сударыня, до чего мы с вами договорились. Так впрямь и
в Комарове
живали, матушек тамошних знаете, — молвила Аграфена Ивановна. — А матушка Неонила здравствует ли? Подруга была мне самая ближняя, самая любимая, Натальей Васильевной
в беличестве-то звали ее.
— Маркелов!.. — на бегу крикнул он городовому, штопавшему рубаху, сидя на чурбане возле развалившейся будки. —
Живее к фельдшеру! Тащил бы все с собой, и банки, и пиявки, все, все до капельки. Под гору тащил бы. Да забеги
в аптеку, скажи там: ежели Карло Хрестьяныч куликов стреляет, нáспех бы бежали за ним, отпер бы аптеку и лекарство делать готов был.
Все верные-праведные считали ее уже достигшею полного совершенства, все надеялись, что вот на соборе она дойдет до исступления, заиграет
в струны золотые, затрубит
в трубу живогласную, и
живыми реками польются из уст ее чудные пророчества.
«Он»!
Живой! Тот, по ком когда-то сердце болело,
в ком думала счастье найти.
Ждали дни и ночи, что вот загремит
в небесах труба архангельская и со всех концов вселенной соберутся
живые и мертвые люди.
Ангелы будут ему слуги, послужат ему солнце, и луна, и звезды, свет, и пламя, и недра земные, реки и моря, ветры и дождь, снег и мороз, и все человеки, и все скоты, и все звери, и все
живое, по земле ходящее,
в воздухе летающее,
в водах плавающее.
С детства видела одну сухую обрядность, ни от кого не слыхала
живого слова, никто не мог разрешить ей вопросов, возникавших
в юной душе.
Вот уж больше года, как стал он нравом тих и спокоен — не то чтоб буянить да драться, как прежде бывало, теперь он удалялся от всякого шума, и, когда
живал у Патапа Максимыча
в Осиповке, только у него и выхода было с двора, что на могилку Насти.
— Да, с той поры, как стала сомневаться
в правоте той веры, — тихо промолвила Дуня. — И тут стал чудиться мне его голос, нежный такой и жалобный, а после и сам всем обличьем начал мерещиться мне. Стоит, бывало, ровно
живой…
Хотелось Патапу Максимычу на третий же день опустить
в землю приятеля, чтоб он
живым «рук не вязал», но вышло затрудненье, некому было чин погребения справить, некому над покойником последнюю молитву прочесть.
Что у них было
в спальне, тоже никому не известно — Марко Данилыч был без языка и лежал ни
живой ни мертвый.
В трех местах голова у меня прошиблена до кости, и весь я избит —
живого места не осталось на мне…
Мироновну та речь затронула за
живое, рассыпалась она
в ругательствах на Дуню за то, что у нее такое несчетное богатство, а ей не на что избенку проконопатить — со всех сторон дует, углы промерзают, житье
в ней мало лучше, чем
в ином сарае либо на сеннице.
— Лодку! Лодку! — кричали между тем бывшие на палубе. — Скорей как можно лодку!
Живей!
Живей! Человек тонет! И как это трап-от не приперли! Еще, пожалуй, отвечать придется, ежели потонет. А все это наши ребята заболтались
в Батраках с девками, да и забыли запереть трап как следует. Ох, эта молодежь, прости Господи! — Такие голоса раздавались
в то время на палубе, а Алексей Лохматов больше и больше погружался
в воду.