Неточные совпадения
В Сергачском уезде
деревень до тридцати медвежатным промыслом кормилось, — жилось не богато, а
в добрых достатках.
В тридцати
деревнях не одну сотню ученых медведей мужики перелобанили, а сами по миру пошли: все-таки — отхожий промысел.
Чуть не по всем нагорным селеньям каждый крестьянин хоть самую пустую торговлю ведет: кто хлебом, кто мясом по базарам переторговывает, кто за рыбой
в Саратов ездит да зимой по
деревням ее продает, кто сбирает тряпье, овчины, шерсть, иной строевой лес с Унжи да с Немды гонят; есть и «напольные мясники», что кошек да собак бьют да шкурки их скорнякам продают.
Кто Поташову становился поперек дороги:
деревни, дома, лошади, собаки, жены, дочери добром не хотел уступить, того и
в домну сажали.
Насчет лесу писала, что по соседству от Комарова, верстах
в пяти,
в одной
деревне у мужичка его запасено довольно, можно по сходной цене купить, а лес хороший, сосновый, крупный, вылежался хорошо — сухой.
Нам трактиры надоели,
Много денежек поели —
Пойдем
в белую харчевню
Да воспомним про
деревню,
Наше ро́дное село!
То бы, кажись, надо было принять
в расчет, что вокруг каждого скита по скольку
деревень кормится…
— Так
деревня Родякова, что
в лесу под Муромом, ваша будет?
Верстах
в четырех от того города, где у Смолокурова была оседлость, вдоль суходола, бывшего когда-то речкой, раскинулась небольшая
деревня.
Решаясь заехать
в родную
деревню, к отцу-матери на побывку, так думал Герасим
в своей гордыне: «Отец теперь разжился, и все же нет у него таких капиталов, какие мне нажить довелось
в эти пятнадцать годов…
— Купец у нас тут есть
в городу, Смолокуров Марко Данилыч, — усмехнулась на затейный ответ своего любимчика Пелагея. — На него по нашей
деревне все прядут. Богатеющий. Вишь, куда захотел! — гладя по головке сына, обратилась она к нему. — Губа-то у тебя, видно, не дура.
— Как же это так, сударь мой? — молвила тетка Арина, ближе и ближе к нему подступая. — Да вы вглядитесь-ка
в меня хорошенько… Как бы, кажись, меня не узнать, хоть и много с тех пор воды утекло, как вы нашу
деревню покинули? Неужто не узнали?
Избу поновил, два новых венца под нее подвел, проконопатил, покрыл новым тесом, переложил печи, ухитил двор, холостые строенья кои исправил, кои заново поставил, словом — все
в такой привел вид, что чистый, просторный чубаловский дом опять стал лучшим по
деревне и по всей окольности.
Без малого полгода чуть не каждую неделю, а
в иную и по два раза надо было поить мир-народ сначала
деревни Сосновки, а потом чуть не целой волости.
Говорили Чубаловы с тем, с другим мужиком порознь, говорили и с двумя, с тремя зарáз, и все соглашались, что хотят из
деревни их согнать не по-Божески, что это будет и перед Богом грех, и перед добрыми людьми зазорно, но только что мир-народ
в кучу сберется, иные речи от тех же самых мужиков зачнутся: «Вон из
деревни!
Где,
в каком селе,
в какой
деревне такой надел найдешь?..
Пришла Пасха, и наемный люд, что работал у него на прядильнях и рубил суда, получив расчет
в Великий четверг, разошелся на праздник по своим
деревням; остались лишь трое, родом дальние; на короткую побывку не с руки было им идти.
Памятники старины между тем гниют
в сырых подвалах либо горят
в пожарах, обычно опустошающих наши города и
деревни.
Другие денежные люди осенью ездят
в Уральск и Саратов и там, накупив коренной рыбы, развозят ее зимой по
деревням.
Первый силач, первый красавец изо всех
деревень якимовских, давно уж Гриша Моргун
в чужой приход стал к обедням ходить, давно на поле Ореховом, на косовице Рязановой, чуть не под самыми окнами Семена Парамоныча, удалой молодец звонко песни поет, голосистым соловьем заливается…
Леска дурак
Повадился
в кабак,
Там его били,
Били, колотили
Во три дубины,
Четвертый костыль
По зубам вострил,
Пята дубина
По бокам возила,
Шесто колесо
Всего Леску разнесло,
По всем городам,
По всем сёлкам,
деревням.
Жалко было якимовским с угодьями расставаться, однако ж они не очень тем обижались, потому что новые помещики их всех до последнего с барщины на оброк перевели и отдали под пахоту господские поля, что подошли под самые
деревни. Зато
в Миршени ни с того ни с сего сумятица поднялась.
Пока они хлопотали, Орехово поле, Рязановы пожни и Тимохин бор не продавались. Дальним было не с руки покупать, а ближние боялись потрав, захватов, разбоев на сенокосе да поджогов убранного хлеба. Когда же
в Миршени все успокоилось, дошли вести, что Орехово поле, Рязановы пожни и земли из-под Тимохина бора куплены помещицей не очень дальней
деревни Родяковой, Марьей Ивановной Алымовой. И те вести объявились верными: месяца через полтора ее ввели во владение.
Так достались богатейшему
в России монастырю и Орехово поле, и Рязановы пожни, и Тимохин бор, и самое село Миршень с
деревнями.
По времени стали замечать, что
в келейных рядах да
в задних избáх по иным
деревням у старых девок
в зимние ночи люди сбираются будто на су́прядки, крепко изнутри запираются, плотно закрывают окна ставнями и ставят на дворе караульных, а потом что-то делают втайне…
Рабочие из соседних
деревень пошли домой справлять зеленые святки, дальние гурьбой повалили
в подгородную рощу, гулянье там каждый год бывает на Троицу.
Был тот конторщик человек пожилой, немногим помоложе господ, грамоте знал, силен был
в счетоводстве, вел книги по имению и служил правой рукой Андрею Александрычу по управленью
деревнями.
С поля нá поле от Луповиц,
в котловине, над безводной летом речкой раскинулась
деревня Коршунова. Еще три часа до полудня Пахом был уже там. Проехав улицей
в конце
деревни, своротил он направо, спустился по косогору
в «келейный ряд», что выстроен курмышом возле овражка. Там остановил он свою рыженькую у низенькой, старенькой, набок скривившейся избушки. Ворота были заперты. Пахом постучал
в окошко, отклика нет.
— Помните, бабы, как он Настасье Чуркиной этак же судьбу пророчил? — бойко, развязно заговорила и резким голосом покрыла общий говор юркая молодая бабенка из таких, каких по
деревням зовут «урви, да отдай». — Этак же спросили у него про ее судьбину, а Настасья
в те поры была уж просватана, блаженный тогда как хватит ее братишку по загорбку… Теперь брат-от у ней вон какой стал, торгует да деньгу копит, а Настасьюшку муж каждый Божий день бьет да колотит.
Доходили слухи до Луповиц, что там, где-то у подножья Арарата, явился царь, пророк и первосвященник, что он торжественно короновался и, облачась
в порфиру, надев корону с другими отличиями царского сана, подражая Давиду, с гуслями
в руках, радел середи многочисленной толпы на широкой улице
деревни Никитиной.
— А вы не всяко лыко
в строку, — хладнокровно и спокойно сказал им Патап Максимыч. — Зато ведь и не оставляет вас Марко Данилыч. Сейчас заходил я
в вашу стряпущую, посмотрел, чем кормят вас. Такую пищу, братцы, не у всякого хозяина найдете.
В деревне-то живучи, поди, чать, такой пищи и во сне не видали… Полноте пустое городить… Принимайтесь с Богом за дело, а для́ ради моего приезда и первого знакомства вот вам красненькая. Пошабашивши, винца испейте. Так-то будет лучше.
— А поблизости горы Городины,
в той же стороне Стародубской, бедная была, убогая
деревня Максако́ва.
А приход той
деревни в погосте Егорья.
И содеялось
в той
деревне неслыханное чудо.
Все село сошлось, пришли даже толпы из окольных
деревень — всякому
в охоту было сытно поесть, пьяно попить на барском пиру-угощенье.
Много там всяких неверных живет
в одних с Божьими людьми
деревнях — есть «геры», все одно что жиды, только говорят меж собой по-русски, а молятся по-еврейски, приемлют обрезание и празднуют жидовские праздники…
Хорошо знала она местность. Выбежав на широкий двор, бросилась было к воротам, но
в зачинавшемся уже рассвете увидала, что там на лавочке сидит караульный…
В сад побежала, там ни души. Она дальше и дальше. Бежит, не переводя духа, и назади сада, вблизи Кириллиной пасеки, перелезает через невысокий плетень, а потом по задам возле длинного ряда крестьянских овинов бежит к попу на край
деревни. На него одного вся надежда ее. Подбежав к дому отца Прохора, она крепко постучалась
в окно.
Переправясь через Волгу, все поехали к Груне
в Вихорево. Эта
деревня ближе была к городу, чем Осиповка. Патап Максимыч не успел еще прибрать как следует для Дуни комнаты, потому и поторопился уехать домой с Дарьей Сергевной. По совету ее и убирали комнату. Хотелось Патапу Максимычу, чтобы богатая наследница Смолокурова жила у него как можно лучше; для того и нанял плотников строить на усадьбе особенный дом. Он должен был поспеть к Рождеству.
Потому и завела у себя
в избе посиделки; сходилась к ней вся ежовская молодежь, приходили повеселиться и из соседних
деревень.
— А много ль денег
в самом-то деле поставил Чапурин
в палатке? — спросил Миней Парамонов, мрачный, никогда не улыбавшийся парень из
деревни Елховки, с нахальным взглядом посматривая на молодежь.
Минею Парамонову с осиповским токарем идти было по дороге, но к ним пристал и дюжий Илья, хоть его
деревня Пустобоярово была совсем
в другой стороне. Молча шли они, и, когда вышли за ежовскую околицу, вымолвил слово Илья...
— Исправник и становой не один раз наказывали, чтобы
в каждой
деревне караулам быть, только их николи не бывает, — отвечал Асаф. — Дойдет до тебя черед, с вечера пройдешь взад да вперед по улице, постучишь палкой по клетям да по амбарам, да и
в избу на боковую. Нет, на этот счет у нас слабовато.
Подойдя к Осиповке, приятели, по указанию Асафа, свернули
в сторону и пошли по задам
деревни.
По всей
деревне потухли огни, потухли они и у работников, теплились только лампадки пред иконами
в доме Патапа Максимыча. Все заснуло, все притихло, только ветер сильней и громче завывает
в дымовых трубах. Ни на одном дворе собака не взлает. Только что смерклось, Асаф разбросал знакомым псам маленькой деревушки куски говядины с каким-то зельем, принесенным Минеем. Свернувшись
в клубок, собаки лежат по дворам и не чуют чужого.
И пошли Илья да Миней с ломами к палатке. Окольным путем шли они вкруг
деревни. Перелезли через забор
в усад Патапа Максимыча, подошли к палатке, слегка постукали по стенам ее ломами и, выбрав более других способное для пролома место, принялись за работу. Асаф между тем тихо похаживал по
деревне, прислушиваясь ко всякому шороху.
Сначала они все дальше и дальше отходили
в сторону от
деревни, потом, вдали друг от друга, пошли к палатке, чтобы густою толпой сразу окружить воров.
Немедля подал он изо всей мочи ясак и зачал колотить
в ворота своей избы, стоявшей на краю
деревни.
Деревни в той стороне частые, не больше версты или полутора друг от дружки стоят, но вот их, как на беду, ни одной не попадается.
Собачий лай становился все громче и громче, стало видимо, что путники подъезжают к какой-то
деревне. Вот наконец и прясла околицы, виднеется и строенье.
В крайней большой, но запущенной избе виден огонь. К той избе и подъехали. Никифор постучал
в ворота и громким голосом кликнул...
— Как ваша
деревня прозывается, стари́нушка? — спросил Никифор Захарыч, войдя
в избу и снимая с себя промерзшую дубленку. Он позамешкался немного, убирая лошадей. Василий Борисыч
в это время успел уж скинуть шубу и залез
в теплое местечко, на полати.
Неточные совпадения
В свою
деревню в ту же пору // Помещик новый прискакал // И столь же строгому разбору //
В соседстве повод подавал. // По имени Владимир Ленской, // С душою прямо геттингенской, // Красавец,
в полном цвете лет, // Поклонник Канта и поэт. // Он из Германии туманной // Привез учености плоды: // Вольнолюбивые мечты, // Дух пылкий и довольно странный, // Всегда восторженную речь // И кудри черные до плеч.
В глуши что делать
в эту пору? // Гулять?
Деревня той порой // Невольно докучает взору // Однообразной наготой. // Скакать верхом
в степи суровой? // Но конь, притупленной подковой // Неверный зацепляя лед, // Того и жди, что упадет. // Сиди под кровлею пустынной, // Читай: вот Прадт, вот Walter Scott. // Не хочешь? — поверяй расход, // Сердись иль пей, и вечер длинный // Кой-как пройдет, а завтра то ж, // И славно зиму проведешь.
Как он, она была одета // Всегда по моде и к лицу; // Но, не спросясь ее совета, // Девицу повезли к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре //
В свою
деревню, где она, // Бог знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, // С супругом чуть не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена счастию она.
Мазурка раздалась. Бывало, // Когда гремел мазурки гром, //
В огромной зале всё дрожало, // Паркет трещал под каблуком, // Тряслися, дребезжали рамы; // Теперь не то: и мы, как дамы, // Скользим по лаковым доскам. // Но
в городах, по
деревням // Еще мазурка сохранила // Первоначальные красы: // Припрыжки, каблуки, усы // Всё те же; их не изменила // Лихая мода, наш тиран, // Недуг новейших россиян.
Вперед, вперед, моя исторья! // Лицо нас новое зовет. //
В пяти верстах от Красногорья, //
Деревни Ленского, живет // И здравствует еще доныне //
В философической пустыне // Зарецкий, некогда буян, // Картежной шайки атаман, // Глава повес, трибун трактирный, // Теперь же добрый и простой // Отец семейства холостой, // Надежный друг, помещик мирный // И даже честный человек: // Так исправляется наш век!