Неточные совпадения
Объяснения, которые после этого последовали у них наедине с дочерью, были по обычаю очень кратки и не выяснили ничего, кроме
того, что Саше брак с Синтяниным приходится более всего по мыслям и по сердцу.
Говорить более было не о чем, и дочь Гриневича была обвенчана с генералом.
Она даже венчалась именно в
тот самый день, когда от Висленева получилось письмо, что он на свободе, и венчалась (как
говорят), имея при себе это письмо в носовом платке.
— А я
говорю только
то, что бывает, — оправдывался майор, — братья всегда привозят женихов, как мужья сами вводят любовников…
— Но дело-то в
том, что если вы чего не знаете,
то я это знаю! —
говорил, смеясь, Висленев. — Знаю, дружок, Ларушка, все знаю, знаю даже и
то, какая прекрасная женщина эта Александра Ивановна.
Говорит он голосом ровным и спокойным, хотя левая щека его слегка подергивается не только при противоречиях, но даже при малейшем обнаружении непонятливости со стороны
того, к кому относится его речь.
— Да разве такие вещи можно
говорить, не имея на
то полномочия?
— Однако же-с, закон этого-с еще как будто не предусматривает,
того, что вы изволите
говорить, — прозвучал генерал.
За столом
говорил только Висленев, и
говорил с одним генералом о делах, о правительстве, о министрах. Вмешиваться в этот разговор охотников не было. Висленев попробовал было подтрунить над материализмом дяди, но
тот отмолчался, тронул он было теткину религиозность, посмеявшись, что она не ест раков, боясь греха, но Катерина Астафьевна спокойно ответила...
Сам себе,
говорят, помогай,
то есть что же, крадь что ли, если не за что взяться?
— Все не
то, все попадается портфель… Вот, кажется, и спички… Нет!.. Однако же какая глупость… с кем это я
говорю и дрожу… Где же спички?.. У сестры все так в порядке и нет спичек… Что?.. С какой стати я сказал: «у сестры…» Да, это правда, я у сестры, и на столе нет спичек… Это оттого, что они, верно, у кровати.
— Скажите, Бога ради! А я думала всегда, что ты гораздо умнее! Пожалуйста же вперед не сомневайся. Возьми-ка вот и погаси мою пахитосу, чтоб она не дымила, и перестанем
говорить о
том, о чем уже давно пора позабыть.
— Да, я нервна, и если у тебя есть стакан шампанского,
то я охотно бы его выпила. Не будем ли мы спокойнее
говорить за вином?
Я могла выдать только одно, что они дуры, но это и без
того всем известно; а она, благодаря тебе, выдала мою тайну — прислала мужу мои собственноручные письма к тебе, против которых мне, разумеется,
говорить было нечего, а осталось или гордо удалиться, или… смириться и взяться за неветшающее женское орудие — за слезы и моления.
Если ты захочешь меня видеть,
то ты будешь действовать так, как я
говорю, и если будешь действовать так,
то вот моя рука тебе, что Бодростин будет у тебя сам и будет всем хорошо, а тебе в особенности…
— Что же, ведь это ничего:
то есть я хочу сказать, что когда кокетство не выходит из границ, так это ничего. Я потому на этом и остановился, что предел не нарушен: знаешь, все это у нее так просто и имеет свой особенный букет — букет девичьей старого господского дома, Я должен тебе сознаться, я очень люблю эти старые патриархальные черты господской дворни… «зеленого,
говорит, только нет у нее». Я ей сегодня подарю зеленое платье — ты позволишь?
— Да, а
то она и в виду его не имеет: «у барышни,
говорит, есть одно крепоновое зеленое».
— Да гроза непременно будет, а кто считает свое существование драгоценным,
тому жутко на поле, как облака заспорят с землей. Вы не поддавайтесь лучше этой гили, что
говорят, будто стыдно грозы трусить. Что за стыд бояться
того, с кем сладу нет!
«Он бежит меня и tant mieux [
тем лучше (франц.).]». Она истерически бросила за окно пахитоску и, хрустнув пальцами обеих рук, соскользнула на диван, закрыла глаза и заснула при беспрестанных мельканиях слов: «Завтра, завтра, не сегодня — так ленивцы
говорят: завтра, завтра». И вдруг пауза, лишь на рассвете в комнату является черноглазый мальчик в розовой ситцевой рубашке, барабанит и громко поет...
Она в эти минуты представляла собою
того приснопоминаемого мольеровского мещанина, который не знал, что он всю жизнь
говорил прозой.
— Это чрезвычайно умно, —
говорили те же люди, — пусть он выбирает деньги у подлецов и выручит при случае своих.
И он,
говоря это слово, неожиданно привлек к себе Ванскок в объятия и в
то же мгновение… шатаясь, отлетел от нее на три шага в сторону, упал в кресло и тяжело облокотился обеими руками на стол.
— Ничего я не отзвонила, потому что он нынче держит немца лакея, ужасного болвана, которому он только кивнет, и
тот сейчас выпроводит: уже такие примеры были и с Паливодовой, и с Ципри-Кипри, а денег он мне не отдал, потому что,
говорит, «вам больше не следует».
— Очень может быть, я даже и сама уверена, что надувают, но по крайней мере так
говорят, и потому надо этому помогать, а к
тому же есть другая новость: возвратился Горданов и он теперь здесь и кается.
— А ничего это, что я
говорил при этом лоботрясе? — спросил он у Висленева, когда
тот провожал его по коридору.
— Не
то, —
говорил он, — чтобы чего недоставало, напротив, здесь все есть, но знаешь… Поясню тебе примером: тебя, положим, попросили купить жирную лошадь…
Проговорив это
тем же ровным, невозмутимым, но возмущающим голосом, которым непременно научаются
говорить все разбогатевшие евреи, Кишенский отвернулся к драпировке, за которою могла помещаться кровать, и хлопнул два раза в ладоши.
— Я и не прошу вашего доверия: я не беру ни одного гроша до
тех пор, пока вы сами скажете, что дело сделано основательно и честно.
Говорите только о цене, какая ваша последняя цена?
— Вот к чему ведут эти Меридиановские штуки, —
говорил он Горданову, из столь общего почти всем людям желания отыскать какого бы
то ни было стороннего виновника своих бед и напастей.
Висленев извинял, хотя в уме своем он уже кое-что смекал и насчет Горданова, и
говорил с ним о своих семейных делах более по привычке и по неотразимой потребности с кем-нибудь
говорить, при неимении под рукой другого лица, удобного для излития в душу его своих скорбей, а между
тем истек третий семестр, и явился новый трехтысячный счет…
— Я не могу этого не достигнуть, Висленев! Я тебе
говорю, что план мой это нечто совсем гениальное, — он прост, как я не знаю что, и между
тем он никому до сих пор еще не пришел в голову и, вероятно, никому не придет; но во всяком случае: на грех мастера нет, и потому надо спешить.
— Я и спешу; я тебе
говорю, что я готов бы возить на самом себе по городу моих собственных лошадей, если бы мне за это что-нибудь дали, чтобы я мог скорее довести мой капитал до
той относительно ничтожной цифры, с которою я дам верный, неотразимый удар моему почтенному отечеству, а потом… потом и всему миру, ходящему под солнцем.
—
Говорят, что получение с тебя сомнительно, могут потребоваться расходы и
тому подобное, и что потому иначе нельзя как приписать полтину на рубль, что другие даже пишут вдвое и втрое.
Ципри-Кипри послушалась и внесла Данкиному мужу всю разницу, что равнялось всему капиталу ее мужа, а теперь муж ее выгнал за это вон, и когда Ципри-Кипри явилась к Данке,
то Данка тоже выгнала ее вон и отреклась, чтоб она с ней когда-нибудь о чем-нибудь подобном
говорила.
— Почему?.. — времени не было, вот почему, а впрочем, второй и последний раз
говорю: давай спать, а
то уж утро.
— Не
говори! Не уговаривай меня и не
говори, а
то меня еще хуже злость разбирает. Вы бросили мою бедную девочку, бросили ее на произвол ее девичьему разуму и отошли к сторонке, и любуются: дескать, наша хата с краю, я ничего не знаю, иди себе, бедняжка, в болото и заливайся.
Помилуй и сама посуди: жили мы все вместе, были друзья-приятели; годы целые прошли как мы иначе и не располагались, что Лариса будет за Подозеровым, и весь город об этом
говорил, и вдруг ни с
того, ни с сего разрыв, и какой разрыв: ни село, ни пало и разошлись.
Вы не один раз
говорили мне, что вы дружески расположены ко мне и даже меня уважаете; мне всегда было приятно этому верить,
тем более, что я и сама питаю к вам и дружбу, и расположение, без этого я и не решилась бы сказать вам
того, что пишу вам во имя нашей испытанной дружбы.
Форова подошла и стала молча за плечом хозяйки. Подозеров сидел на земляной насыпи погреба и, держа в левой руке своей худую и бледную ручку глухонемой Веры, правою быстро
говорил с ней глухонемою азбукой. Он спрашивал Веру, как она живет и что делала в
то время, как они не видались.
— У меня нет никаких пристрастий и я не раб никаких партий: я уважаю и люблю всех искренних и честных людей на свете, лишь бы они желали счастия ближним и верили в
то, о чем
говорят.
Вы были всегда безукоризненно честны, но за это только почитают; всегда были очень умны, но… женщины учителей не любят, и… кто развивает женщину,
тот работает на других,
тот готовит ее другому; вы наконец не скрывали, или плохо скрывали, что вы живете и дышите одним созерцанием ее действительно очаровательной красоты, ее загадочной, как Катя Форова
говорит, роковой натуры; вы, кажется, восторгались ее беспрерывными порываниями и тревогами, но…
До побежденных женщинам нет дела! Видите, какая я предательница для женщин; я вам напоминаю
то, о чем должна бы стараться заставить вас позабыть, потому что Байрон этими словами, действительно,
говорит ужасную правду, и дает советы против женщин...
Кто
говорит против
того, что с полною искренностию жить лучше, но надо знать, с кем можно так жить и с кем нет?
— Позвольте я вам помогу, —
говорит ему в эту роковую минуту Александра Ивановна и, взяв из рук мужа тайком принесенные им ножницы, отрезала с боку своей юбки большой букет и ловко приколола его к фраку смущенного Висленева, меж
тем как генерал под самый нос ему
говорил...
— Я
говорил тебе в
ту ночь, или в
тот вечер: возьми, Паша, от меня свой портфель! А ты не взял. Зачем ты его не взял? Я ведь был тогда с дороги, уставши, как и ты, и потом…
— А я
говорю то, — продолжал Михаил Андреевич, — что я только не желал бы дожить до
того времени, когда женщины будут судьями.
Я сейчас заехал к Подозерову и
говорю: мой милый друг, vous êtes entièrement hors du chemin, [вы совершенно не на
том пути (франц.).] и что же-с? — кончилось
тем, что мы с ним совсем разошлись.
— Не торопи меня, —
говорил он ей, — дай мне год времени, год — не век, и я тебе за
то ручаюсь, что к концу этого года ты будешь и свободна, и богата.
Спиридонов
говорил, что его мать с отцом жили душа в душу, отец его боготворил жену, но, несмотря на
то, она сохла и хирела.
«Вы, Летушка, —
говорит он ей, — лучше бы не читали книг, а
то труднее жить станет».
— Не беспокойтесь, —
говорит, — я сам сяду, а я вот что… Помогите мне, пожалуйста, допеть мою песню, а
то я совсем спать не могу.
Неточные совпадения
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. // Не
говорит она: отложим — // Любви мы цену
тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А
то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала,
то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к
тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не
говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Ужель
та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, //
Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце
говорит, // Где всё наруже, всё на воле, //
Та девочка… иль это сон?.. //
Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас была // Так равнодушна, так смела?
Но
та, сестры не замечая, // В постеле с книгою лежит, // За листом лист перебирая, // И ничего не
говорит. // Хоть не являла книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: //
То был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.