Неточные совпадения
— Ты во гневе твоем, —
говорил я сам себе, — устремляешься на гордого господина, изнуряющего крестьянина своего на ниве своей; а сам не
то же ли или еще хуже
того делаешь?
Тщетно я
говорил, что запрещение не может существовать на
то, чего нет в имении, тщетно я
говорил, что по крайней мере надлежало бы сперва продать оставшееся имение и выручить недоимку сей продажею, а потом предпринимать другие средства; что я звания своего не утаивал, ибо в дворянском уже купил дом.
Вспомнил я, что некогда блаженной памяти нянюшка моя Клементьевна, по имени Прасковья, нареченная Пятница, охотница была до кофею и
говаривала, что помогает он от головной боли. Как чашек пять выпью, —
говаривала она, — так и свет вижу, а без
того умерла бы в три дни.
Если который казался ему ленив,
то сек розгами, плетьми, батожьем или кошками, смотря по мере лености; за действительные преступления, как-то кражу не у него, но у посторонних, не
говорил ни слова.
Он их в суд за
то не отдал, но скрыл их у себя, объявя правительству, что они бежали;
говоря, что ему прибыли не будет, если крестьянина его высекут кнутом и сошлют в работу за злодеяние.
Мздоимство мое основали они на
том, что асессорша за мужнину смерть мстить не желала, а, сопровождаемая своею корыстию и следуя правилам своего мужа, желала крестьян избавить от наказания, дабы не лишиться своего имения, как
то она
говорила.
Ш. Как, матка? Сверх
того, что в нынешние времена не худо иметь хороший чин, что меня называть будут: ваше высокородие, а кто поглупее — ваше превосходительство; но будет-таки кто-нибудь, с кем в долгие зимние вечера можно хоть поиграть в бирюльки. А ныне сиди, сиди, все одна; да и
того удовольствия не имею, когда чхну, чтоб кто
говорил: здравствуй. А как муж будет свой,
то какой бы насморк ни был, все слышать буду: здравствуй, мой свет, здравствуй, моя душенька…
Если бы,
говорят некоторые, запрещено было наемное удовлетворение любовныя страсти,
то бы нередко были чувствуемы сильные в обществе потрясения.
— Анютушка, я, право, не таков, как я тебе кажуся, и не таков, как
те, о которых ты
говоришь.
Жалобницы и на
ту я не подам, суда по форме
говорить с ней не стану.
Не
то же ли я вам могу сказать о нем, что друг мой
говорил мне о произведениях Америки?
Здесь, на почтовом дворе, встречен я был человеком, отправляющимся в Петербург на скитание прошения. Сие состояло в снискании дозволения завести в сем городе свободное книгопечатание. Я ему
говорил, что на сие дозволения не нужно, ибо свобода на
то дана всем. Но он хотел свободы в ценсуре, и вот его о
том размышлении.
[Такого же рода ценсор не дозволял, сказывают, печатать
те сочинения, где упоминалося о боге,
говоря: я с ним дела никакого не имею.
Если в каком-либо сочинении порочили народные нравы
того или другого государства, он недозволенным сие почитал,
говоря: Россия имеет трактат дружбы с ним.
Если упоминалося где о князе или графе,
того не дозволял он печатать,
говоря: сие есть личность, ибо у нас есть князья и графы между знатными особами.]
«
Тем паче, —
говорит Тацит, — смеяться можно над попечением
тех, кои мечтают, что всемогуществом своим могут истребить воспоминовение следующего поколения.
Но я очень помню, что в Наказе о сочинении нового уложения,
говоря о вольности, сказано: «Вольностию называть должно
то, что все одинаковым повинуются законам».
Парень им
говорил: — Перестаньте плакать, перестаньте рвать мое сердце. Зовет нас государь на службу. На меня пал жеребей. Воля божия. Кому не умирать,
тот жив будет. Авось-либо я с полком к вам приду. Авось-либо дослужуся до чина. Не крушися, моя матушка родимая. Береги для меня Прасковьюшку. — Рекрута сего отдавали из экономического селения.
Не повторю
того, что она
говорила, будучи в оных, мне в посмеяние, но, возвратясь домой, мне сказали ее приказ, что мне отведен угол в нижнем этаже с холостыми официантами, где моя постеля, сундук с платьем и бельем уже поставлены; все прочее она оставила в прежних моих комнатах, в коих поместила своих девок.
Но они мне отвечали: — Ты
говоришь по-французски,
то и
того довольно.
Надеюсь, —
говорил он важным видом, — что сколь скоро будет война,
то дослужуся до генеральского чина; а не будет войны,
то набью карман (коли можно) и, увенчан лаврами, отъеду на покой в мое отечество.
Да скорее же, а
то я тебя… —
говорил он, подняв плеть над головою дрожащего старосты.
Долго еще находился Гриша в этом положении религиозного восторга и импровизировал молитвы. То твердил он несколько раз сряду: «Господи помилуй», но каждый раз с новой силой и выражением;
то говорил он: «Прости мя, господи, научи мя, что творить… научи мя, что творити, господи!» — с таким выражением, как будто ожидал сейчас же ответа на свои слова; то слышны были одни жалобные рыдания… Он приподнялся на колени, сложил руки на груди и замолк.
Неточные совпадения
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. // Не
говорит она: отложим — // Любви мы цену
тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А
то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала,
то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к
тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не
говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Ужель
та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, //
Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце
говорит, // Где всё наруже, всё на воле, //
Та девочка… иль это сон?.. //
Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас была // Так равнодушна, так смела?
Но
та, сестры не замечая, // В постеле с книгою лежит, // За листом лист перебирая, // И ничего не
говорит. // Хоть не являла книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: //
То был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.