Неточные совпадения
На этой чашке портрет отца нынешних владельцев дома, Платона Висленева, а часовая стрелка стоит на моменте его смерти. С
тех пор
часы эти не идут в течение целых восемнадцати лет.
— Супруга их, Глафира Васильевна, здесь-с. Они, не больше
часу тому назад, изволили проехать здесь в коляске.
«Я непременно должен был отлучиться из дому, но к урочному
часу буду назад, и если минуту запоздаю,
то ты подожди».
— И прекрасно сделаешь: с ним-то и ловко! а
того… что бишь такое я еще хотел тебе сказать?.. Да, вспомнил! Приходи ко мне завтра
часу в одиннадцатом; съездим вместе к этому Подозерову.
Лариса быстро отвернулась и, подойдя к камину, на котором стояли
часы, начала поправлять их, а затем задула свечу и, переходя без огня в переднюю, остановилась у
того окна, у которого незадолго пред
тем стоял Висленев.
Чтоб идти далее, надо возвратиться назад к
тому полуночному
часу, в который Горданов уехал из дома Висленевых к себе в гостиницу.
— Ах, Боже мой, какая непоследовательность!
час тому назад ты сомневался в
том, что ты мне чужой, а теперь уж удивляешься, что ты мне дорог и что я тобой интересуюсь!
— Вон видишь ты
тот бельведер над домом, вправо, на горе?
Тот наш дом, а в этом бельведере, в фонаре, моя библиотека и мой приют. Оттуда я тебе через несколько
часов дам знать, верны ли мои подозрения насчет завещания в пользу Кюлевейна… и если они верны…
то… этой белой занавесы, которая парусит в открытом окне, там не будет завтра утром, и ты тогда… поймешь, что дело наше скверно, что миг наступает решительный.
За
час или за полтора до
того, как Иосаф Платонович убирался и разговаривал с сестрой у себя в доме, на перемычке пред небольшою речкой, которою замыкалась пустынная улица загородной солдатской слободы, над самым бродом остановилось довольно простое тюльбюри Синтяниной, запряженное рослою вороною лошадью.
Висленев вышел со двора, раскрыл щегольской шелковый зонт, но, сделав несколько шагов по улице, тотчас же закрыл его и пошел быстрым ходом. Дождя еще не было; город Висленев знал прекрасно и очень скоро дошел по разным уличкам и переулкам до маленького, низенького домика в три окошечка. Это был опять
тот же самый домик, пред которым за
час пред этим Синтянина разговаривала с Форовой.
Глафира Васильевна Бодростина возвратилась домой с небольшим через четверть
часа после
того, как она вышла от Горданова. Она сама отперла бывшим у нее ключом небольшую дверь в оранжерею и через нее прошла по довольно крутой спиральной лестнице на второй этаж, в чистую комнату, где чуть теплилась лампада под низким абажуром и дремала в кресле молодая, красивая девушка в ситцевом платье.
— Оставьте мне это на два
часа, — проговорила Бодростина, держа свиток и стараясь выговаривать каждый слог как можно отчетливее, между
тем как язык ее деревенел и ноги подкашивались.
— Так оставайся же здесь, а я пойду, и через
час, много через два, ты будешь иметь результат моего свидания. Не обещаю тебе ничего, но надеюсь, что в
ту ли или в другую сторону положение твое выяснится.
В этих соображениях Горданов принял ближайшее участие, не стесняясь нимало молчанием Кишенского, и через
час времени было положено: взять с Иосафа Платоновича вексель в пятнадцать тысяч рублей «по предъявлению» с
тем, чтобы на слове он был спокоен, что этого предъявления в течение трех лет не последует, и затем дать ему свободу на все четыре стороны.
— Je vous fais mon compliment. [поздравляю вас (франц.).] Вы, Светозар Владенович, неподражаемы! Вообразите себе, — добавила она, обратясь к Подозерову: — целый битый
час рассказывал какую-то историю или бред, и только для
того, чтобы в конце концов сказать «ничего». Очаровательный Светозар Владенович, я пью за ваше здоровье и за вечную жизнь вашего Дворянина. Но боже! что такое значит? чего вы вдруг так побледнели, Андрей Иванович?
— Вы, конечно, знаете, чем должно кончиться
то, что произошло два
часа тому назад между нами? — спросил он, уставясь глазами в вертевшего свою тарелку Подозерова.
Так прошел еще
час. Висленев все не возвращался еще; а Лариса все сидела в
том же положении, с опущенною на грудь головой, с одною рукой, упавшею на кровать, а другою окаменевшею с перстом на устах. Черные волосы ее разбегались тучей по белым плечам, нескромно открытым воротом сорочки, одна нога ее еще оставалась в нескинутой туфле, меж
тем как другая, босая и как мрамор белая, опиралась на голову разостланной у дивана тигровой шкуры.
И вдруг после этого Подозеров погрузился в сосредоточенную думу о
том: как шла замуж Синтянина! и когда его в три
часа толкнул Форов, он не знал: спал он или не спал, и только почувствовал на лбу холодные капли пота.
Луна уже блекла и синела, наступала предрассветная пора, был второй
час за полночь. Лампа на столе выгорела и стухла. Синтянина все стояла на одном и
том же месте.
И еще я имел глупость
час тому назад лютовать!
На другой день после этой беседы, происходившей задолго пред
теми событиями, с которых мы начали свое повествование, майор Форов,
часу в десятом утра, пришел пешком к отцу Евангелу и сказал, что он ему очень поправился.
Солнце, несмотря на ранний
час утра, уже тепло освещало комнату, меблированную высокою старинною мебелью, и в нише, где помещалась кровать Глафиры, было столько света, что наша героиня могла свободно пробегать открытый ею архив. Она этим и занималась, она его пробегала, беспрестанно останавливаясь и задумываясь
то над
тем,
то над другим листком, и затем опять брала новые.
С этим она, обойдя с огнем всю квартиру, распорядилась внести свои вещи в кабинет мужа, а сама наскоро умылась, сделала без всякой сторонней помощи довольно скромный туалет и, послав человека за новою каретой, присела у мужниного письменного стола и написала: «Я еду к брату Григорию и через
час возвращусь. Если вы ранее меня возвратитесь от княгини Казимиры,
то распорядитесь избрать мне в вашей квартире уголок для моего приюта».
Появление Глафиры еще более увеличило этот беспорядок, но к прекращению его послужило письмо, которое вручил Глафире Васильевне человек, посланный ею
час тому назад с запиской к Алине.
Глядя на Глафиру с робким замиранием сердца днем, он не освобождался от своего томления ночью и думал о
том блаженном
часе, когда он, ничтожная «ревельская килька», как называл его Бодростин, считавший для него высокою даже любовь жениной горничной, завладеет самою его женой и ее состоянием.
Жозеф, всоруженный двумя палками, сначала задавал на орлят сердитый окрик, а потом одною палкой дразнил их, а другою — бил, и таким образом не без удовольствия проводил в прохладе целые
часы,
то дразня бедных своих заключенных,
то валяясь на холодном каменном выступе стены и распевая арию Фарлафа: «Близок уж
час торжества моего».
И через десять минут Катерина Астафьевна уже мчалась по
тому самому направлению, по которому
час тому назад унеслась Лариса.
— Через
час, когда разойдемся, моя дверь будет отперта, — проговорила, отстраняя его от себя, Бодростина и, возвратясь в свою половину, после
того как семейство разошлось по своим спальням, она отпустила свою горничную, стала против окна и, глядя на
те самые звезды, которые светили теперь едущей майорше Форовой, задумалась и потом рассмеялась и сказала себе...
Слегка подвыпивший за ужином Жозеф должен был ограничиться только
тем, что посидел под окном своего кумира и, распевая: «Близок уж
час торжества моего», напугал суеверных сторожей, которые рассказывали потом, что слышали, как завывает коровья смерть, о которой тогда толковали, будто она ходит по селам.
Для этого визита ею было выбрано предобеденное время, с
тою целью, чтобы в эти
часы застать Глафиру одну, без гостей, и узнать как можно более в возможно короткое время.
Но, к сожалению, она не застала майора дома: служанка майора сказала ей, что за ним
час тому назад приходил слуга из Борисоглебской гостиницы.
Шум разбудил и уснувшую было Лару. Она проснулась и, будучи не в силах понять причины слышанных звуков, спросила о них горничную.
Та проговорилась ей о происшедшем. Лариса схватила свою голову и, вся трепеща, уверяла, что ее покидает рассудок и что она хочет приготовить себя к смерти: она требовала к себе священника, но желала, чтоб о призыве его не знали ни Бодростины, ни брат ее, ни Горданов. Форов взялся это устроить: он ушел очень рано и в десятом
часу утра уже вернулся с Евангелом.
По едва слышному, но крепкому металлическому тону старой пружины, Синтянина сообразила, что это пробили
часы внизу, в
той большой комнате, куда в приснопамятный вечер провалился Водопьянов, и только что раздался последний удар, как послышался какой-то глухой шум.
С
той что-то поделалось в
те полтора-два
часа, которые Синтянина просидела с Бодростиной.
Не успели они таким образом обойти деревню из двора во двор, как уж на
том конце, с которого они начали, закурилася не в урочный
час лохматая, низкая кровля, а через
час все большое село, как кит на море, дохнуло: сизый дым взмыл кверху как покаянный вздох о греховном ропоте, которым в горе своем согрешил народ, и, разостлавшись облаком, пошел по поднебесью; из щелей и из окон пополз на простор густой потный пар, и из темных дверей
то одной,
то другой избы стали выскакивать докрасна взогретые мужики.
С
тех пор, как Сухой Мартын зря перервал работу, терли они дерево
час, трут другой, а огня нет.
Над трупом человека, который
час тому назад был здоров и теперь лежал обезображенный, испачканный, окоченевший, с растопыренными, вперед вытянутыми руками.
В
те самые минуты, когда приговоренный Нероном к смерти эпикуреец Люций шутит, разделяющий судьбу его стоик Сенека говорит: «В
час смерти шутки неприличны, смерть — шаг великий, и есть смысл в Платоновском ученьи, что смерть есть миг перерожденья», но оба они умирают со своими взглядами на смерть, и нет свидетельств, кто из них более прав был в своих воззрениях.
Прошло около четверти
часа: Ворошилов стоял и внимательно глядел на мертвеца, словно изучал его или что-то над ним раздумывал и соображал, и наконец, оглянувшись на чтеца, увидал, что и
тот на него смотрит и читает наизусть, по памяти. Глаза их встретились. Ворошилов тотчас же опустил на лицо убитого покров и, подойдя к чтецу, открыл табакерку. Сид, не прерывая чтения, поклонился и помотал отрицательно головой.
Глафира послала ему десять рублей и внимательно в него всматривалась, когда он подошел ее благодарить; монах был человек как человек, с добрым, красным лицом, веселыми голубыми глазами и запахом вина и елея. Это несомненно был
тот самый монах, которого она испугалась в
час убийства.