Неточные совпадения
С этою целью вдова Висленева построила во дворе, окнами в сад, флигелек в пять небольших комнат, и сама
с детьми поселилась в этом флигельке, а большой дом
начала отдавать внаймы.
— Сама сказала, — ответил, шутя, Форов и, достав из кармана кошелек
с табаком,
начал крутить папироску.
— То-то и есть, но нечего же и головы вешать.
С азбуки нам уже
начинать поздно, служба только на кусок хлеба дает, а люди на наших глазах миллионы составляют; и дураков, надо уповать, еще и на наш век хватит. Бабы-то наши вон раньше нас за ум взялись, и посмотри-ко ты, например, теперь на Бодростину… Та ли это Бодростина, что была Глаша Акатова, которая, в дни нашей глупости,
с нами ради принципа питалась снятым молоком? Нет! это не та!
— Да, но вы, конечно, знаете, что встарь
с новым человеком заговаривали о погоде, а нынче
начинают речь
с направлений. Это прием новый, хотя, может быть, и не самый лучший: это ведет к риску сразу потерять всякий интерес для новых знакомых.
Покойная ночь, которую все пожелали Висленеву, была неспокойная. Простясь
с сестрой и возвратясь в свой кабинет, он заперся на ключ и
начал быстро ходить взад и вперед. Думы его летели одна за другою толпами, словно он куда-то несся и обгонял кого-то на ретивой тройке, ему, очевидно, было сильно не по себе: его точил незримый червь, от которого нельзя уйти, как от самого себя.
Кончилась все это тем, что «дева» увлеклась пленительною сладостью твоих обманчивых речей и, положившись на твои сладкие приманки в алюминиевых чертогах свободы и счастия, в труде
с беранжеровскими шансонетками, бросила отца и мать и пошла жить
с тобою «на разумных
началах», глупее которых ничего невозможно представить.
— Моему мужу. Он сначала будет вредить тебе, а потом, когда увидит, что мы
с тобой враги, он станет тебя защищать, а ты опровергнешь все своим прекрасным образом мыслей: и в тебя
начнут влюбляться.
С этим она сжала руку Горданова и, взяв со стула свою шинель,
начала одеваться. Горданов хотел ей помочь, но она его устранила.
Иосаф Платонович мало-помалу освобождался от своих снов и
начал припоминать, что он в отеческом доме, но
с этим вместе его кольнуло в сердце.
«Скверно я
начинаю дебютировать дома!» — подумал он и, оглянувшись на стол, взял
с него портфель, осмотрел надрез и царапину, и запер его в бюро.
Евангел опять замолчал и наконец встал, бросил от себя траву и, стоя среди поля
с подоткнутым за пояс подрясником,
начал говорить спокойным и тихим голосом...
Делать нечего, он снял пиджак, свернул его, подложил под голову и лег рядом
с крепко спящим Форовым, сорвал былинку и, покусывая ее,
начал мечтать.
Все
с неслыханною дерзостью
начали ее поддерживать, что она хорошо сделала.
Ципри-Кипри, маленькая барышня
с картофельным носом, даже до того забылась, что
начала проводить преступную мысль, будто бы женщине, живущей
с мужчиной, должно быть какое-нибудь название, а название-де ей одно «жена», и потому брак нужно дозволить, и проч., и проч.
Вы сами знаете, деревенский мальчишка продает кошкодаву кошку за пятачок, это и ему выгодно и кошкодаву выгодно; а вы вон
с своими кошачьими заводами «на разумных
началах» в снег сели.
— Нет; это я звоню для того, чтобы мне переменили стакан. Что же касается до вашего способа быстрого наживания миллионов, то мы в последнее время отвыкли удивляться подобным предложениям.
Начиная с предложения Ванскок учредить кошачий завод, у нас все приготовили руки к миллионам.
Для того, чтобы
начать операцию
с миллионами, ему недоставало гораздо более того, что он имел, а время было дорого, надо было наживать быстро, и притом нельзя было дозволять себе никакого риска.
Форова быстро сорвала
с коленей моток ниток, швырнула его от себя далеко прочь, в угол, и, закрыв руками лицо,
начала тихо всхлипывать.
Прошло более часа. Александра Ивановна, сидя
с Подозеровым вдвоем в своем осиновом лесочке, вела большие дружеские переговоры. Она
начала с гостем без больших прелюдий и тоном дружбы и участия, довольно прямо спросила его, что за слухи носятся, будто он оставляет город.
— Я знаю только ваши служебные столкновения
с губернатором,
с Бодростиным, —
начала она после паузы, — и более не вижу пред вами никаких рожнов, от которых бы надо бежать. Служба без неприятностей никому не обходится, на это уж надо быть готовым, и честный человек, если он будет себя выдерживать, в конце концов, всегда выиграет; а в вас, я вижу, нет совсем выдержки, цепкости нет!
— Михаил Андреевич, вы божественно говорите! — воскликнул Висленев и
начал прощаться. Его немножко удерживали, но он сказал, что ему необходимо нужно, и улетел домой, застал там Горданова
с сестрой, которая была как-то смешана, и тут же рассказал новости об обращении Бодростина на сторону Павла Николаевича.
Добыть большие деньги Горданов давно знал каким образом: дело это стояло за сорока тысячами, которые нужны были для расчета
с долгами и
начала миллионной операции; надо было только освободить от мужа Бодростину и жениться на ней, но из этих двух дел последнее несомненно устраивалось само собою, как только устроилось бы первое.
Ропшин, в качестве лица, поставленного одним рангом выше камердинера и дворецкого, тоже был взят на барынину сторону, и он сам вначале едва знал, как это случилось, но потом… потом, когда он увидал себя на ее стороне, он проникся благоговейным восторгом к Глафире Васильевне: он
начал тупить взоры при встрече
с нею, краснеть, конфузиться и худеть.
— Как все
с предвечного
начала: «Я раб, я царь, я червь, я Бог».
— Рассказывать я должен,
начиная с дней давних.
Ее
начинают просить, да ведь как просить: отец
с матерью и со всею мелкотой на колени пред нею становятся.
Супруги эти
с первой же поездки показали, как они заживут. На триста рублей, подаренных Поталеевым молодой, они накупили подарков всем,
начиная с самих приказных и кончая стряпухой, рублей пятьдесят выдали во вспомоществование какому-то семейству, остальное истратили в Москве и остались совсем без денег.
Головина теща перед смертию так его полюбила, что отказала домик на провалье, в который он наконец и переехал
с постоялого двора, а Поталеев как только прибыл, так
начал производить Спиридонову жалованье и помогал ему печеным и вареным, даже прислуга, и та вся была поталеевская, лошади и те поталеевские, и все это поистине предлагалось в высшей степени деликатно и совершенно бескорыстно.
От общества он стал удаляться и
начал вести компанию
с одним дьяконом,
с которым они пели дуэтом «Нелюдимо наше море» и крепко напивались.
— Здравствуйте-с, мы
с вами должны уговориться, —
начал майор, — Горданов
с Подозеровым хотят стреляться, а мы секунданты, так вот мои условия: стреляться завтра, в пять часов утра, за городом, в Коральковском лесу, на горке. Стрелять разом, и при промахах
с обеих сторон выстрел повторить. Что, вы против этого ничего?
И Форов
начал перечислять Висленеву связи спиритизма
с мистическими и спиритуальными школами всех времен.
Александра Ивановна, слушая эти рассказы, все более и более укреплялась во мнении, что она поступила так, как ей следовало поступить, хотя и
начинала уже сожалеть, что нужно же было всему этому случиться у нее и
с нею!
Это все люди
с концом в самом
начале своей жизни…
Форов пригласил Висленева в сторону и они
начали заряжать пистолеты, то есть, лучше сказать, заряжал их Форов, а Висленев ему прислуживал. Он не умел обращаться
с оружием и притом праздновал трусу.
Форов
с важностью должностного лица
начал отсчитывать шаги, и затем Подозеров и Горданов были поставлены им на урочном расстоянии лицом друг к другу.
С этим генеральша торопливо переменила за ширмой платье на блузу и, распустив по спине свои тучные косы, зажгла лампу. Установив огонь на столе, она достала бумагу и
начала писать среди нерушимого ночного молчания.
Мы ко всему относились розно,
начиная с наших ближайших родных и кончая родиной.
Он
с жаром говорил о покинутых им в Петербурге женщинах, презирающих брак, ненавидящих домашние обязанности, издевающихся над любовью, верностью и ревностью, не переносящих родственных связей, говорящих только „о вопросах“ и занятых общественным трудом, школами и обновлением света на необыкновенных
началах.
— Теперь я
начинаю, — молвил майор, и точно фотограф, снимающий шапочку
с камерной трубы, дал шаг назад и, выдвинув вперед руку
с синим бумажным платком, громко и протяжно скомандовал: р-а-з, д-в-а и… Выстрел грянул.
В городе оказалось очень много людей, которые искренне сожалели, что майору не была оказана надлежащая помощь; в тюрьму, куда посадили Филетера Ивановича,
начали притекать обильные приношения булками, пирогами
с горохом и вареною рыбой, а одна купчиха-вдова, ведшая тридцатилетнюю войну
с полицией, даже послала Форову красный медный чайник, фунт чаю, пуховик, две подушки в темных ситцевых наволочках, частый роговой гребень, банку персидского порошку, соломенные бирюльки и пучок сухой травы.
С каждою шпилькой, которую девушка, убирая голову Бодростиной, затыкала в ее непокорные волнистые волосы, Глафира пускала ей самый тонкий и болезненно острый укол в сердце, и слушавший всю эту игру Горданов не успел и уследить, как дело дошло до того, что голос девушки
начал дрожать на низких нотах: она рассказывала, как она любила и что из той любви вышло…
Лара не ревновала к ней мужа, но она боялась не совладеть
с нею, а к тому же после венчания Лариса
начала думать: не напрасно ли она поторопилась, что, может быть, лучше было бы… уехать куда-нибудь, вместо того, чтобы выходить замуж.
Катерина Астафьевна была любимицей всех,
начиная с полкового командира и кончая последним фурштатом.
Катерина Астафьевна горячо приняла к сердцу эту обиду и, не укоряя Форова, поставившего ее в такое положение, велела денщику стащить
с чердака свой старый чемодан и
начала укладывать свои немудрые пожитки.
Солдаты плакали; Катерина Астафьевна тоже плакала и, развязав за спиной майора кошелочку
с яблоками, печеными яйцами и пирогами, заготовленными на дорогу, стала бросать эту провизию солдатам, которые сию же минуту обсыпали кибитку, нахлынули к ней и
начали ловить и целовать ее руки.
И
с тех пор она
начала нежно за ним ухаживать и положила в сердце своем надежду «привести его к Богу»; но это ей никогда не удавалось и не удалось до сих пор.
На другой день после этой беседы, происходившей задолго пред теми событиями,
с которых мы
начали свое повествование, майор Форов, часу в десятом утра, пришел пешком к отцу Евангелу и сказал, что он ему очень поправился.
Попадья слегка вспыхнула и хотела возражать мужу, но как тот махал на нее руками и кричал: «т-с, т-с, т-с! молчи, Пайка, молчи, а то хуже скажешь», то она быстро выбежала вон и
начала хлопотать о закуске.
Вот краткий, но грустный перечень этих несчастий: беды начались
с самого
начала, или, лучше сказать, они и не прерывались.
В вагоне, кроме их двух, все спали. Когда поезд остановился у платформы станции, Глафира встала
с места. Она оправила юбку своего суконного платья и, насупя брови, сказала Висленеву: «Вы
начинаете говорить странные глупости».