Неточные совпадения
По поводу этой свадьбы пошли самые разнообразные толки. Поступок молодой генеральши объясняли алчностью к деньгам и низостью ее характера, и
за то предсказывали ей скорую смерть, как одной из жен Рауля Синей Бороды, но объяснения
остаются и доселе в области догадок, а предсказания не сбылись.
— Прекрасно сделал, что пригласил их, и я очень рад познакомиться с приятелями твоей сестры, но только два условия: сейчас мне дома нужно написать маленькую цидулочку, и потом не сердись, что я долее половины двенадцатого ни
за что у вас не
останусь.
Я могла выдать только одно, что они дуры, но это и без того всем известно; а она, благодаря тебе, выдала мою тайну — прислала мужу мои собственноручные письма к тебе, против которых мне, разумеется, говорить было нечего, а
осталось или гордо удалиться, или… смириться и взяться
за неветшающее женское орудие —
за слезы и моления.
Врученное Алине Гордановым
за два часа до бракосочетания ее с Висленевым, оно навсегда
осталось покоиться в несгораемом железном шкафе, вместе с банковыми билетами и другими драгоценностями, ключ от которого никогда не разлучался с Алиной Дмитриевной.
Висленев
остался на минуту один, но вдруг бросился вслед
за Гордановым, догнал его на лестнице и сказал, что он согласен платить жене в год даже и тысячу рублей, но только с тем, чтобы с него не требовали этих денег в течение первых трех лет его оброчного положения, а взяли бы на эту сумму вперед
за три года вексель.
Лариса, тотчас как только
осталась одна с Подозеровым, взяла его
за руку и шепнула...
Оставшись впотьмах и обеспеченная лишь тем, что ее теперь не видно, Лара вскочила и безотчетно взялась
за положенный на кресле пеньюар.
И с этими-то мыслями майор въехал на возу в город; достиг, окруженный толпой любопытных, до квартиры Подозерова; снес и уложил его в постель и послал
за женой, которая, как мы помним,
осталась в эту ночь у Ларисы. Затем Форов хотел сходить домой, чтобы сменить причинившее ему зуд пропыленное белье, но был взят.
Подозеров
остался жить, но тем не менее он остановился на самом краю гроба: легкие его были поранены, и
за этим последовали и кровоизлияние в полость груди, и удушающая легочная опухоль, и травматическая лихорадка.
Это
оставалось тайной для всех… для всех, кроме одного Горданова, который недели чрез две после исчезновения Висленева получил из-за границы письмо, писанное рукой Иосафа Платоновича, но
за подписью Espérance.
— Вот видишь ли, Павел, как только ты вырвался от дураков и побыл час один сам с собою, у тебя даже вид сделался умней, — заговорила Бодростина,
оставшись одна с Гордановым
за десертом. — Теперь я опять на тебя надеюсь и полагаюсь.
Отбросив одно
за другим, и то и другое, она
осталась сама ни при чем, и так и жила, много читая, много слушая, но не симпатизируя ничему.
— Нет, я не сумасшедшая, а я знаю, о чем я сокрушаюсь. Я сокрушаюсь о том, что вас много, что во всяком поганом городишке дома одного не
осталось, куда бы такой короткобрюхий сверчок, вроде тебя, с рацеями не бегал, да не чирикал бы из-за печки с малыми детями! — напирала майорша на Филетера Ивановича, встав со своего ложа. — Ну, куда ты собрался! — и майорша сама подала мужу его фуражку, которую майор нетерпеливо вырвал из ее рук и ушел, громко хлопнув дверью.
Горданов обещал княгине, что спрячет ее скрипача где-нибудь неподалеку
за чертой Петербурга, но спрячет так удобно, что для влюбленных
останется еще возможность хотя редких свиданий, но устроил все иначе.
— Я и не шучу и мне даже некогда с вами шутить, потому что я сейчас уезжаю, и вот, я вижу, идут комиссионеры
за моими вещами и приведен фиакр. Хотите положиться на меня и ехать со мною назад в Россию с твердою верой, что я вас спасу, так идите, забирайте свой багаж и поедем, а не надеетесь на меня, так надейтесь на себя с Благочестивым Устином и
оставайтесь.
Разгон слуг последовал еще сильнейший, а в то кремя как Бодростин, Ропшин, Горданов и Кишенский
остались одни, последний вспомнил, что с ним в пальто есть связка ключей, и кинулся
за ними, чтобы попробовать отпереть загадочную дверь. Через минуту железо ключа застучало около замочной скважины, и в то же мгновение в ванной послышался странный гул: там хлынула из крана вода, что-то застучало и загремело вниз по открытой спускной медной трубе.
Большую ошибку в чем-то здесь видел генерал: он,
оставшись, по выходе Глафиры, один в своей комнате, подписал еще несколько бумаг и затем, вскочив вдруг с места, отпер несгораемый шкаф, помещавшийся
за драпировкой. Здесь он без затруднения нашел среди множества бумаг письмо, писанное в довольно коротком тоне генералом Синтяниным, с просьбой обратить внимание на Горданова, который, по догадкам Ивана Демьяновича, имел замыслы на жизнь Бодростина с тем, чтобы жениться на его вдове.
Форов
остался на жертву двум женщинам: своей жене и генеральше, из которых первая яростно накинулась на него
за его бестактность в только что оконченном разговоре, между тем как другая молчала, давая своим молчанием согласие на слова Катерины Астафьевны.
Так кончалось лето. В последней половине августа Глафира Васильевна тихо праздновала день своего рождения и прислала
за Ларисой экипаж. Лара подумала и поехала, а приехав,
осталась и загостилась долго.
Мебель и вещи Синтяниных почти уже все были перевезены, и генерал с женой
оставались на биваках. В дом уже готовились перебраться новые жильцы, которым Подозеров сдал синтянинскую квартиру на условии — заплатить
за шесть лет вперед, чтобы таким оборотом сделаться с залогодателем.
Село опустело, но еще не совсем:
оставались старушки с малыми внучками, но вот и они показались. Одна
за другою, они тянули на поводках остающихся в живых коровушек, а девчонки сзади подхлестывали животин хворостинками. Все это потянуло к тому же самому центру, на Аленин Верх, где надлежало добыть живой огонь, сжечь на нем соломенную чучелу коровьей смерти или мары, перегнать через ее пламя весь живой скот и потом опахать село, с девственным пламенем, на раздетых бабах.
Лариса и Синтянина
остались как окаменевшие: на них напал ужас, а вбежавшая Глафира металась впотьмах, наконец нащупала их платья и, схватись
за них дрожащими руками, трепеща, глядела в непроглядную темень, откуда опять было слышались шум, шаги и паденья.
Сторожевым бабам не
оставалось ничего иного, как только гнаться
за господами, и они, нахлестывая своих клячонок, скакали, отчаянно крича и вопия о помощи.
— Прекрасно; теперь прошу вас не делать ни малейшего шага к каким-нибудь сближениям с Гордановым — это вас погубит. Поверьте, что я не ревнив и это во мне говорит не ревность, а желание вам добра. На вас падает подозрение, что вы хотели извести Бодростина для того, чтобы выйти замуж
за Горданова… Благоразумие заставляет прежде всего опрокинуть это подозрение. Далее, я
останусь здесь на вашей половине…
Если закон будет стоять
за право наследства, то ничего не
остается как убивать, и мы будем убивать.
Глафира, разумеется, не допускала тут ничего сверхъестественного и знала, что это нервы шалят, но тем не менее ей надоедало, что чуть только она хоть на минуту
остается одна, как сейчас же начинает чувствовать у себя
за спиной какое-то беззвучное шмыганье, какое-то сильное и плавное движение каких-то теней.
За эффектом этого события были позабыты и схороненная Лариса, и заключенники Форов и Евангел, а целая масса мелочей
остались вовсе незамеченными.
Евангел повествовал, что, по внезапной смерти Горданова,
за которою не замедлил еще более неожиданный «скоропостижный брак неутешной вдовицы Глафиры Васильевны Бодростикой с Генрихом Ропшиным», дело о самой смерти покойного Бодростина как-то вдруг стушевалось и все
остаются довольны, не исключая главного виновника, умопомраченного Висленева, сидящего в сумасшедшем доме, чем он не только не обижен, но, напротив, необыкновенно дорожит этим удобным положением и сам до того
за него стоит, что когда кто-то над ним подшутил, будто жена намеревается его оттуда вынуть и взять на поруки, то Жозеф страшно этим встревожился и сам всем напоминал, что он опасный помешанный и убийца, на каковом основании и упрашивал не выдавать его жене, а, напротив, приковать на самую толстую цепь и бросить ключ в море, дабы ни жена, ни Кишенский как-нибудь не похитили его насильственным или тайным образом.
«Сознавая, сколь я всегда был недостоин прекрасной и доброй жены моей и опасаясь, чтоб она после моей смерти, по своей скромности и по скромности человека, ею любимого и ее любящего, не
оставалась вдовой, я из гроба прошу ее, не соблюдая долгого траура, выйти замуж
за Андрея Ивановича Подозерова.