Неточные совпадения
Старые дамы глядели
на дело с другой стороны и, презирая вдаль, предсказывали утвердительно
одно, что Саша раньше времени берет Иосафа Платоновича под башмак и отныне будет держать целую жизнь под башмаком.
Но и этого мало: генерал Синтянин нашел еще средство восстановить против себя всех женщин города
одним поступком, которого неловкость даже сам сознавал и для объяснения которого снизошел до того, что предпослал ему некоторые оправдания, несмотря
на небрежение свое к общественному мнению.
Пустых и вздорных людей этот брак генерала тешил, а умных и честных, без которых, по Писанию, не стоит ни
один город, этот союз возмутил; но генерал сумел смягчить неприятное впечатление своего поступка, объявив там и сям под рукой, что он женился
на Флоре единственно для того, чтобы, в случае своей смерти, закрепить за нею и за ее матерью право
на казенную пенсию, без чего они могли бы умереть с голоду.
На бедную Флору смотрели жадно и со вниманием, и она, доселе по общему признанию считавшаяся некрасивою, к удивлению, не только никому отнюдь не казалась дурною, но напротив, кроткое, бледное, с легким золотистым подцветом лицо ее и ее черные, глубокие глаза, направленные
на одну точку открытых врат алтаря, были найдены даже прекрасными.
Как ни замкнут был для всех дом Синтянина, но все-таки из него дошли слухи, что генерал, узнав, по чьему-то доносу, что у
одного из писарей его канцелярии, мараковавшего живописью, есть поясной портрет Флоры, сделанный с большим сходством и искусством, потребовал этот портрет к себе, долго
на него смотрел, а потом тихо и спокойно выколол
на нем письменными ножницами глаза и поставил его
на камине в комнате своей жены.
Нива смерти зреет быстро. Вслед за Гриневичами умерла вскоре и старуха Висленева. Проживя с год при сыне в
одном из отдаленных городов и затем в Петербурге, она вернулась домой с окончившею курс красавицей дочерью, Ларисою, и не успела путем осмотреться
на старом пепелище в своем флигельке, как тоже скончалась.
Отсюда дверь в переднюю, тоже очень чистую, с двумя окнами
на двор; из передней налево большая комната с двумя окнами в
одной стене и с итальянским окном в другой.
По стенам висят несколько гравюр и литографий, между которыми самое видное место занимают Ревекка с овцами у колодца; Лаван, обыскивающий походный шатер Рахили, укравшей его богов, и пара замечательных по своей красоте и статности лошадей в английских седлах;
на одной сидит жокей, другая идет в поводу, без седока.
У нее совершенно особый тип, — несколько напоминающий что-то еврейское, но не похожее ни
на одну еврейку.
Она держалась обеими руками за
одну веревку и, положив
на них голову, смотрела вдаль за реку,
на широкую, беспредельную зеленую степь, над которою в синеве неба дотаивало одинокое облачко.
Павел Николаевич
на первых же порах объявил, что он будет жить здесь не менее двух месяцев, договорил себе у содержателя гостиницы особого слугу, самого представительного и расторопного изо всего гостиничного штата, лучший экипаж с кучером и парою лошадей, —
одним словом, сразу стал не
на обыкновенную ногу дюжинного проезжающего, а был редким и дорогим гостем.
— Фу, фу, фу, — заговорил Иосаф Платонович, бросая
на один стул пальто,
на другой шляпу,
на третий палку. — Ты уже совсем устроился?
Держись, пожалуйста, умней, мой благородный вождь, иначе ты будешь свешен и смерян здесь в
одну неделю, и тебя даже подлецом не назовут, а просто нарядят в шуты и будут вышучивать! а тогда уж и я не стану тебя утешать, а скажу тебе: выпроси, друг Иосаф Платоныч, у кого-нибудь сахарную веревочку и подвесся минут
на десять.
В это время в комнату явился слуга, посланный Гордановым с книгою к Бодростиным, и вручил ему маленькую записочку,
на которую тот только взглянул и тотчас же разорвал ее в мельчайшие лепесточки. Долго, впрочем, в ней нечего было и читать, потому что
на маленьком листке была всего
одна коротенькая строчка, написанная мелким женским почерком. Строчка эта гласила: «12 chez vous». [у вас (франц.).]
Висленев ушел, а Горданов запер за ним двери
на ключ, достал из дорожной шкатулки два револьвера, осмотрел их заряды, обтер замшей курки и положил
один пистолет
на комод возле изголовья кровати, другой — в ящик письменного стола. Затем он взял листок бумаги и написал большое письмо в Петербург, а потом
на другом клочке бумаги начертил...
— И ваш отец Евангел совершенно прав, — опять согласился Горданов. — Если возьмем этот вопрос серьезно и обратимся к истории, к летописям преступлений или к биографиям великих людей и друзей человечества, везде и повсюду увидим
одно бесконечное ползанье и круженье по зодиакальному кругу: все те же овны, тельцы, раки, львы, девы, скорпионы, козероги и рыбы, с маленькими отменами
на всякий случай, и только. Ново лишь то, что хорошо забыто.
— Ага! ага! «нельзя не понимать!» Нет-с, не понимали. Закон! закон! твердили: все закон! А закон-то-с хорош-с тем, кто вырос
на законе, как европейцы, а калмыцкую лошадь
один калмык переупрямит.
Покойная ночь, которую все пожелали Висленеву, была неспокойная. Простясь с сестрой и возвратясь в свой кабинет, он заперся
на ключ и начал быстро ходить взад и вперед. Думы его летели
одна за другою толпами, словно он куда-то несся и обгонял кого-то
на ретивой тройке, ему, очевидно, было сильно не по себе: его точил незримый червь, от которого нельзя уйти, как от самого себя.
— Ну вот и совсем
одни с тобой! — заговорил Горданов, замкнув
на ключ дверь и направляясь к силуэту.
— Возьмешь, потому что это нужно для моего дела, которое ты должен сделать, потому что я
на одного тебя могу положиться. Ты должен мне заплатить
один невещественный долг.
Тогда решились попрактиковать
на мне еще
один принцип: пустить меня, как красивую женщину,
на поиски и привлеченье к вам богатых людей… и я, ко всеобщему вашему удивлению,
на это согласилась, но вы, тогдашние мировые деятели, были все столько глупы, что, вознамерясь употребить меня вместо червя
на удочку для приманки богатых людей, нужных вам для великого «общего дела», не знали даже, где водятся эти золотые караси и где их можно удить…
Бодростина в
одно мгновение эластическим тигром соскочила с дивана и стала
на ноги.
Обстоятельства уничтожили меня вконец, а у меня уж слишком много было проставлено
на одну карту, чтобы принять ее с кона, и я не постояла за свою гордость: я приносила раскаяние, я плакала, я молила… и я, проклиная тебя, была уже не женой, а одалиской для человека, которого не могла терпеть.
— Ну да; я знаю. Это по-здешнему считается хорошо. Экипаж, лошадей, прислугу… все это чтоб было… Необходимо, чтобы твое положение било
на эффект, понимаешь ты: это мне нужно! План мой таков, что… общего плана нет. В общем плане только
одно: что мы оба с тобой хотим быть богаты. Не правда ли?
— Потом: ухаживай, конечно, не за первою встречною и поперечною, — падучих звезд здесь много, как везде, но их паденья ничего не стоят: их пятна
на пестром незаметны, —
один белый цвет марок, — ударь за Ларой, — она красавица, и, будь я мужчина, я бы сама ее в себя влюбила.
— Смотри, — она стала загибать
один по
одному пальцы
на левой руке, — генерал Синтянин предатель, но его опасаться особенно нечего; жена его — это женщина умная и характера стального; майор Форов — честность, и жена его тоже; но майора надо беречься; он бывает дурацки прям и болтлив; Лариса Висленева… я уже сказала, что если б я была мужчина, то я в нее бы только и влюбилась; затем Подозеров…
После ночи, которою заключился вчерашний день встреч, свиданий, знакомств, переговоров и условий, утро встало неласковое, ветреное, суровое и изменчивое. Солнце, выглянувшее очень рано, вскоре же затем нырнуло за серую тучу, и то выскакивало
на короткое время в прореху облаков, то снова завешивалось их темною завесой. Внизу было тихо, но вверху ветер быстро гнал бесконечную цепь тяжелых, слоистых облаков, набегавших
одно на другое, сгущавшихся и плывших предвестниками большой тучи.
Снаружи из-под пледа виднелась только
одна ее маленькая, длинная и бледная ручка,
на которой выше кисти была обмотана черная резиновая тесьма широкополой соломенной бержерки.
Александра Ивановна, выезжая из города, бросила взгляд налево,
на последний домик над речкой, и, увидав в
одном из его окон полуседую голову Катерины Астафьевны, ласково кивнула ей и, подъехав к самой реке, остановила лошадь.
— А, а! буренка! она
один раз пьяному казаку весь хохол
на кичке съела, а животина добрая… питает. Вы из Питера?
Глафира была бледна как плат, но Ропшин этого не заметил, потому что
на ее лицо падало отражение красной шали. Он наклонился к ногам окаменевшей Глафиры, чтобы поднять лист. Бодростина в это мгновение встрепенулась и с подкупающею улыбкой
на устах приподняла от ног своих этого белого юношу, взяв его
одним пальцем под его безволосый подбородок.
А огненная орифлама все горела над городом в
одной из рам бельведера, и ветер рвал ее и хлестал ее мокрые каймы о железные трубы железных драконов, венчавших крышу хрустальной клетки, громоздившейся
на крутой горе и под сильным ветром.
Отец его некогда истратил чудовищные деньги
на ухаживание за его матерью и еще большие —
на выкуп ее из табора; но, прожив с нею
один год с глазу
на глаз в деревне, наскучил ее однообразными ласками и вывел ее в особый хуторок, а сам женился
на девушке соответственного положения.
Кому же было заняться этим сводом, как не Горданову? Он за это и взялся, и в длинной речи отменил грубый нигилизм, заявленный некогда Базаровым в его неуклюжем саке, а вместо его провозгласил негилизм — гордановское учение, в сути которого было понятно пока
одно, что негилистам дозволяется жить со всеми
на другую ногу, чем жили нигилисты. Дружным хором кружок решил, что Горданов велик.
Ванскок должна была этому поверить. Но сколько она ни работала над своими нервами, результаты выходили слабые, между тем как
одна ее знакомая, дочь полковника Фигурина, по имени Алина (нынешняя жена Иосафа Висленева), при ней же, играя
на фортепиано, встала, свернула голову попугаю и, выбросив его за окно, снова спокойно села и продолжала доигрывать пьесу.
Не признающей брака Казимире вдруг стала угрожать родительская власть, и потому, когда Казимира сказала: «Князь, сделайте дружбу, женитесь
на мне и дайте мне свободу», — князь не задумался ни
на одну минуту, а Казимира Швернотская сделалась княгиней Казимирой Антоновной Вахтерминской, что уже само по себе нечто значило, но если к этому прибавить красоту, ум, расчетливость, бесстыдство, ловкость и наглость, с которою Казимира
на первых же порах сумела истребовать с князя обязательство
на значительное годовое содержание и вексель во сто тысяч, «за то, чтобы жить, не марая его имени», то, конечно, надо сказать, что княгиня устроилась недурно.
Вот
один уже заметное лицо
на государственной службе; другой — капиталист; третий — известный благотворитель, живущий припеваючи
на счет филантропических обществ; четвертый — спирит и сообщает депеши из-за могилы от Данта и Поэ; пятый — концессионер, наживающийся
на казенный счет; шестой — адвокат и блистательно говорил в защиту прав мужа, насильно требующего к себе свою жену; седьмой литераторствует и
одною рукой пишет панегирики власти, а другою — порицает ее.
— Так вот вы какие стали, голубчики! А вы, моя умница, знаете ли, что подобные дела-то очень удобно всплывают
на воду по
одной молве?
— Да; то поляки и жиды, они уже так к этому приучены целесообразным воспитанием: они возьмутся за дело, так
одним делом тогда и занимаются, и не спорят, как вы, что честно и что бесчестно, да и они попадаются, а вы рыхлятина, вы
на всем переспоритесь и перессоритесь, да и потом все это вздор, который годен только в малом хозяйстве.
Висленев в это время жил в
одном из тех громадных домов Невского проспекта, где, как говорится, чего хочешь, того просишь: здесь и роскошные магазины, и депо, и мелочная лавка, и французский ресторан, и греческая кухмистерская восточного человека Трифандоса, и другие ложементы с парадных входов
на улицу, и сходных цен нищенские стойла в глубине черных дворов.
Мы видели, что
на одно из них «о провинциальных правах» Висленев даже делал ссылку пред Гордановым, это было то самое произведение, о котором последний отозвался известным стихом...
Висленев, грызя сухарь, распечатал конверт и прочел: «Примите к сведению, еще
одна подлость: Костька Оболдуев, при всем своем либерализме, он женился
на Форофонтьевой и взял за нею в приданое восемьдесят тысяч. Пишу вам об этом со слов Роговцова, который заходил ко мне ночью нарочно по этому делу. Утром иду требовать взнос
на общее дело и бедным полякам. Завтра поговорим. Анна Скокова».
— Я этого даже никогда и не слыхал, чтобы по произволу перемещали жир с
одной части тела
на другую, — отвечал Висленев.
— Извините; это, значит, опять надо торговаться, а я позволю себе вам, сударыня, признаться, что до изнеможения устал с этим торгом. В старину отцы наши
на тысячи душ короче торговались, чем мы
на одного человека.
— Не трудитесь отгадывать, — отвечал Горданов, — потому что, во-первых, вы этого никогда не отгадаете, а во-вторых, операция у меня разделена
на два отделения, из которых
одно не открывает другого, а между тем оба они лишь в соединении действуют неотразимо. Продолжаю далее: если бы вы и уладили свадьбу своими средствами с другим лицом, то вы только приобрели бы имя… имя для будущих детей, да и то с весьма возможным риском протеста, а ведь вам нужно и усыновление двух ваших прежних малюток.
Но наконец пружина потянула и незримая подземная работа Кишенского совершилась: в
одну прекрасную ночь Висленева, Горданова и Ванскок посетили незваные гости. Сначала это, конечно, каждое из этих трех лиц узнало только само про себя, но
на заре Ванскок, дрожа до зубного стука от смешанных чувств радости и тревоги, посетила Висленева и застала его сидящим посреди комнаты, как Марий
на развалинах Карфагена.
Это свобода, но, увы, к сожалению, и это обретение мира и свободы выпадает
на долю не всех подвергающихся печальной участи лишения свободы, или, по крайней мере, не в
одной и той же степени и не в
одно и то же время для каждого.
Будучи перевенчан с Алиной, но не быв никогда ее мужем, он действительно усерднее всякого родного отца хлопотал об усыновлении себе ее двух старших детей и, наконец, выхлопотал это при посредстве связей брата Алины и Кишенского; он присутствовал с веселым и открытым лицом
на крестинах двух других детей, которых щедрая природа послала Алине после ее бракосочетания, и видел, как эти милые крошки были вписаны
на его имя в приходские метрические книги; он свидетельствовал под присягой о сумасшествии старика Фигурина и отвез его в сумасшедший дом, где потом через месяц
один распоряжался бедными похоронами этого старца; он потом завел по доверенности и приказанию жены тяжбу с ее братом и немало содействовал увеличению ее доли наследства при законном разделе неуворованной части богатства старого Фигурина; он исполнял все, подчинялся всему, и все это каждый раз в надежде получить в свои руки свое произведение, и все в надежде суетной и тщетной, потому что обещания возврата никогда не исполнялись, и жена Висленева, всякий раз по исполнении Иосафом Платоновичем
одной службы, как сказочная царевна Ивану-дурачку, заказывала ему новую, и так он служил ей и ее детям верой и правдой, кряхтел, лысел, жался и все страстнее ждал великой и вожделенной минуты воздаяния; но она, увы, не приходила.
Три квартиры, №№ 7, 8 и 9, представлявшие своим размещением большие удобства для видов и целей хозяев, были законтрактованы Кишенским
на продолжительный срок и соединены посредством ходов в
одно, с виду разделенное, но de facto [фактически (лат.).]
одно целое помещение.
В таких положениях все благородные и безрасчетливые люди бывают очень уступчивы и щедры
на обязательства, и Иосаф Платонович, не возразив ни
одного слова против бесчестного требования с него денег
на содержание многочисленного чужого семейства, гордо отвечал, что он теперь, к сожалению, не может произвесть всего этого, по правде сказать, неожиданного платежа, но что он готов признать долг и подписать обязательство.