Неточные совпадения
Как ни старались люди, собравшись в
одно небольшое место несколько сот тысяч, изуродовать ту землю,
на которой они жались, как ни забивали камнями землю, чтобы ничего не росло
на ней, как ни счищали всякую пробивающуюся травку, как ни дымили каменным углем и нефтью, как ни обрезывали деревья и ни выгоняли всех животных и птиц, — весна была весною даже и в городе.
В лице этом поражали, особенно
на матовой бледности лица, очень черные, блестящие, несколько подпухшие, но очень оживленные глаза, из которых
один косил немного.
— Пуще всего — лишнего не высказывай, стой
на одном и шабаш.
Сидевший там писарь дал
одному из солдат пропитанную табачным дымом бумагу и, указав
на арестантку сказал: «прими».
Извозчики, лавочники, кухарки, рабочие, чиновники останавливались и с любопытством оглядывали арестантку; иные покачивали головами и думали: «вот до чего доводит дурное, не такое, как наше, поведение». Дети с ужасом смотрели
на разбойницу, успокаиваясь только тем, что за ней идут солдаты, и она теперь ничего уже не сделает.
Один деревенский мужик, продавший уголь и напившийся чаю в трактире, подошел к ней, перекрестился и подал ей копейку. Арестантка покраснела, наклонила голову и что-то проговорила.
Она хотела было жить
одна на квартире, но ей не позволили.
Так прожила Маслова семь лет. За это время она переменила два дома и
один раз была в больнице.
На седьмом году ее пребывания в доме терпимости и
на восьмом году после первого падения, когда ей было 26 лет, с ней случилось то, за что ее посадили в острог и теперь вели
на суд, после шести месяцев пребывания в тюрьме с убийцами и воровками.
Нехлюдов вспомнил о всех мучительных минутах, пережитых им по отношению этого человека: вспомнил, как
один раз он думал, что муж узнал, и готовился к дуэли с ним, в которой он намеревался выстрелить
на воздух, и о той страшной сцене с нею, когда она в отчаянии выбежала в сад к пруду с намерением утопиться, и он бегал искать ее.
Он рассказывал про тот удивительный оборот, который умел дать делу знаменитый адвокат и по которому
одна из сторон, старая барыня, несмотря
на то, что она была совершенно права, должна будет ни за что заплатить большие деньги противной стороне.
Несмотря
на то, что Нехлюдов приехал поздно, пришлось долго дожидаться. Задерживал дело до сих пор неприехавший
один из членов суда.
Судебный пристав этот был честный человек, университетского образования, но не мог нигде удержаться
на месте, потому что пил запоем. Три месяца тому назад
одна графиня, покровительница его жены, устроила ему это место, и он до сих пор держался
на нем и радовался этому.
Началась обычная процедура: перечисление присяжных заседателей, рассуждение о неявившихся, наложение
на них штрафов и решение о тех, которые отпрашивались, и пополнение неявившихся запасными. Потом председатель сложил билетики, вложил их в стеклянную вазу и стал, немного засучив шитые рукава мундира и обнажив сильно поросшие волосами руки, с жестами фокусника, вынимать по
одному билетику, раскатывать и читать их. Потом председатель спустил рукава и предложил священнику привести заседателей к присяге.
Теперь он не без удовольствия познакомился с знаменитым адвокатом, внушавшим ему большое уважение тем, что за
одно только дело старушки с огромными цветами
на шляпке он получил десять тысяч рублей.
Судьи облокачивались то
на одну, то
на другую ручку кресел, то
на стол, то
на спинку, то закрывали глаза, то открывали их и перешептывались.
Так закончил свое чтение длинного обвинительного акта секретарь и, сложив листы, сел
на свое место, оправляя обеими руками длинные волосы. Все вздохнули облегченно с приятным сознанием того, что теперь началось исследование, и сейчас всё выяснится, и справедливость будет удовлетворена.
Один Нехлюдов не испытывал этого чувства: он весь был поглощен ужасом перед тем, что могла сделать та Маслова, которую он знал невинной и прелестной девочкой 10 лет тому назад.
В это время товарищ прокурора приподнялся наполовину, неестественно опираясь
на один локоть.
— Приехала домой, — продолжала Маслова, уже смелее глядя
на одного председателя, — отдала хозяйке деньги и легла спать. Только заснула — наша девушка Берта будит меня. «Ступай, твой купец опять приехал». Я не хотела выходить, но мадам велела. Тут он, — она опять с явным ужасом выговорила это слово: он, — он всё поил наших девушек, потом хотел послать еще за вином, а деньги у него все вышли. Хозяйка ему не поверила. Тогда он меня послал к себе в номер. И сказал, где деньги и сколько взять. Я и поехала.
— Приехала и сделала всё, как он велел: пошла в номер. Не
одна пошла в номер, а позвала и Симона Михайловича и ее, — сказала она, указывая
на Бочкову.
Он в первый раз понял тогда всю жестокость и несправедливость частного землевладения и, будучи
одним из тех людей, для которых жертва во имя нравственных требований составляет высшее духовное наслаждение, он решил не пользоваться правом собственности
на землю и тогда же отдал доставшуюся ему по наследству от отца землю крестьянам.
Но не только присутствие и близость Катюши производили это действие
на Нехлюдова; это действие производило
на него
одно сознание того, что есть эта Катюша, а для нее, что есть Нехлюдов.
Он был уверен, что его чувство к Катюше есть только
одно из проявлений наполнявшего тогда всё его существо чувства радости жизни, разделяемое этой милой, веселой девочкой. Когда же он уезжал, и Катюша, стоя
на крыльце с тетушками, провожала его своими черными, полными слез и немного косившими глазами, он почувствовал однако, что покидает что-то прекрасное, дорогое, которое никогда уже не повторится. И ему стало очень грустно.
Мужики крестились и кланялись, встряхивая волосами; женщины, особенно старушки, уставив выцветшие глаза
на одну икону с свечами, крепко прижимали сложенные персты к платку
на лбу, плечам и животу и, шепча что-то, перегибались стоя или падали
на колени.
Весь вечер он был сам не свой: то входил к тетушкам, то уходил от них к себе и
на крыльцо и думал об
одном, как бы
одну увидать ее; но и она избегала его, и Матрена Павловна старалась не выпускать ее из вида.
Так прошел весь вечер, и наступила ночь. Доктор ушел спать. Тетушки улеглись. Нехлюдов знал, что Матрена Павловна теперь в спальне у теток и Катюша в девичьей —
одна. Он опять вышел
на крыльцо.
На дворе было темно, сыро, тепло, и тот белый туман, который весной сгоняет последний снег или распространяется от тающего последнего снега, наполнял весь воздух. С реки, которая была в ста шагах под кручью перед домом, слышны были странные звуки: это ломался лед.
Она вырвалась от него и вернулась в девичью. Он слышал, как захлопнулся крючок. Вслед за этим всё затихло, красный глаз в окне исчез, остался
один туман и возня
на реке.
Старшина высказывал какие-то соображения, что всё дело в экспертизе. Петр Герасимович что-то шутил с приказчиком-евреем, и они о чем-то захохотали. Нехлюдов односложно отвечал
на обращенные к нему вопросы и желал только
одного — чтобы его оставили в покое.
Речь товарища прокурора, по его мнению, должна была иметь общественное значение, подобно тем знаменитым речам, которые говорили сделавшиеся знаменитыми адвокаты. Правда, что в числе зрителей сидели только три женщины: швея, кухарка и сестра Симона и
один кучер, но это ничего не значило. И те знаменитости так же начинали. Правило же товарища прокурора было в том, чтобы быть всегда
на высоте своего положения, т. е. проникать вглубь психологического значения преступления и обнажать язвы общества.
Товарищ прокурора говорил очень долго, с
одной стороны стараясь вспомнить все те умные вещи, которые он придумал, с другой стороны, главное, ни
на минуту не остановиться, а сделать так, чтобы речь его лилась, не умолкая, в продолжение часа с четвертью.
Он отвергал показание Масловой о том, что Бочкова и Картинкин были с ней вместе, когда она брала деньги, настаивая
на том, что показание ее, как уличенной отравительницы, не могло иметь веса. Деньги, 2500 рублей, говорил адвокат, могли быть заработаны двумя трудолюбивыми и честными людьми, получавшими иногда в день по 3 и 5 рублей от посетителей. Деньги же купца были похищены Масловой и кому-либо переданы или даже потеряны, так как она была не в нормальном состоянии. Отравление совершила
одна Маслова.
Несмотря
на то, что ему самому хотелось поскорее отделаться, и швейцарка уже ждала его, он так привык к своему занятию, что, начавши говорить, никак уже не мог остановиться, и потому подробно внушал присяжным, что если они найдут подсудимых виновными, то имеют право признать их виновными, если найдут их невиновными, то имеют право признать их невиновными; если найдут их виновными в
одном, но невиновными в другом, то могут признать их виновными в
одном, но невиновными в другом.
Наконец председатель кончил свою речь и, грациозным движением головы подняв вопросный лист, передал его подошедшему к нему старшине. Присяжные встали, радуясь тому, что можно уйти, и, не зная, что делать с своими руками, точно стыдясь чего-то,
один за другим пошли в совещательную комнату. Только что затворилась за ними дверь, жандарм подошел к этой двери и, выхватив саблю из ножен и положив ее
на плечо, стал у двери. Судьи поднялись и ушли. Подсудимых тоже вывели.
— Тоже мерзавки эти девчонки, — сказал приказчик и в подтверждение мнения о том, что главная виновница Маслова, рассказал, как
одна такая украла
на бульваре часы у его товарища.
На этот вопрос ответили очень скоро. Все согласились ответить: «да, виновен», признав его участником и отравления и похищения. Не согласился признать виновным Картинкина только
один старый артельщик, который
на все вопросы отвечал в смысле оправдания.
Присяжные позвонили. Жандарм, стоявший с вынутой наголо саблей у двери, вложил саблю в ножны и посторонился. Судьи сели
на места, и
один за другим вышли присяжные.
Широкогрудый, мускулистый красавец Филипп слегка поклонился, как бы извиняясь, и, слегка ступая по ковру своими сильными, с выдающимися икрами ногами, покорно и молча перешел к другому окну и, старательно взглядывая
на княгиню, стал так расправлять гардину, чтобы ни
один луч не смел падать
на нее.
— Ай, девка, хороша, — говорил
один. — Тетеньке мое почтение, — говорил другой, подмигивая глазом.
Один, черный, с выбритым синим затылком и усами
на бритом лице, путаясь в кандалах и гремя ими, подскочил к ней и обнял ее.
Было еще совсем светло, и только две женщины лежали
на нарах:
одна, укрытая с головой халатом, — дурочка, взятая за бесписьменность, — эта всегда почти спала, — а другая — чахоточная, отбывавшая наказание за воровство.
Остальные женщины, — все простоволосые и в
одних сурового полотна рубахах, — некоторые сидели
на нарах и шили, некоторые стояли у окна и смотрели
на проходивших по двору арестантов.
Из тех трех женщин, которые шили,
одна была та самая старуха, которая провожала Маслову, — Кораблева, мрачного вида, насупленная, морщинистая, с висевшим мешком кожи под подбородком, высокая, сильная женщина, с короткой косичкой русых седеющих
на висках волос и с волосатой бородавкой
на щеке.
Без дела сидели
на нарах еще две женщины,
одна лет сорока, с бледным худым лицом, вероятно когда-то очень красивая, теперь худая и бледная.
Она, не обращая никакого внимания
на то, что происходило вокруг нее, ходила босая и в
одной грязной серой рубахе взад и вперед по свободному месту камеры, круто и быстро поворачиваясь, когда доходила до стены.
Кораблева поглядела
на картинку, покачала неодобрительно головой, преимущественно
на то, что Маслова так дурно тратила деньги, и, достав
одну папироску, закурила ее о лампу, затянулась сама, а потом сунула Масловой.
— Четыре, — сказала Маслова, и слезы полились так обильно из ее глаз, что
одна попала
на папиросу.
Он сидел
один на скамье подсудимых и исподлобья оглядывал входивших.
Что же мы делаем? Мы хватаем такого
одного случайно попавшегося нам мальчика, зная очень хорошо, что тысячи таких остаются не пойманными, и сажаем его в тюрьму, в условия совершенной праздности или самого нездорового и бессмысленного труда, в сообщество таких же, как и он, ослабевших и запутавшихся в жизни людей, а потом ссылаем его
на казенный счет в сообщество самых развращенных людей из Московской губернии в Иркутскую.
Воспитаем так не
одного, а миллионы людей, и потом поймаем
одного и воображаем себе, что мы что-то сделали, оградили себя, и что больше уже и требовать от нас нечего, мы его препроводили из Московской в Иркутскую губернию, — с необыкновенной живостью и ясностью думал Нехлюдов, сидя
на своем стуле рядом с полковником и слушая различные интонации голосов защитника, прокурора и председателя и глядя
на их самоуверенные жесты.
— Что если бы хоть
одну сотую этих усилий мы направляли
на то, чтобы помогать тем заброшенным существам,
на которых мы смотрим теперь только как
на руки и тела, необходимые для нашего спокойствия и удобства.
До этой ночи, пока она надеялась
на то, что он заедет, она не только не тяготилась ребенком, которого носила под сердцем, но часто удивленно умилялась
на его мягкие, а иногда порывистые движения в себе. Но с этой ночи всё стало другое. И будущий ребенок стал только
одной помехой.
Когда пробежал последний вагон с фонарем сзади, она была зa водокачкой, вне защиты, и ветер набросился
на нее, срывая с головы ее платок и облепляя с
одной стороны платьем ее ноги.
Наверху же,
на хорах, уже стояли приведенные прежде — с
одной стороны с бритыми полуголовами каторжные, обнаруживавшие свое присутствие позвякиваньем цепей, с другой — не бритые и не закованные подследственные.