Неточные совпадения
Что же касается
до самого художника,
то он был отчислен от канцелярии генерала и отдан в другую команду, в чьи-то суровые руки; несчастный
не вынес тяжкой жизни, зачах и умер.
Легкая фигура ее имеет свою особенность, и особенность эта заключается именно в
том, что у нее
не только была фигура, но у нее была линия; видя ее раз, ее можно было нарисовать всю одною чертою от шляпки
до шлейфа.
— А вы разве
не надеетесь дожить
до той недели?
— Ну да, — быстро перебила его на полуслове генеральша, — конечно, года идут и для меня, но между
тем меня еще
до сей поры никто
не звал старухой, вы разве первый будете так нелюбезны?
—
Не знаю, право, но мне почему-то всегда смешно, когда ты расхваливаешь твою сестру. А что касается
до твоей генеральши,
то скажу тебе, что она прелесть и баба мозговитая.
Висленев вышел со двора, раскрыл щегольской шелковый зонт, но, сделав несколько шагов по улице, тотчас же закрыл его и пошел быстрым ходом. Дождя еще
не было; город Висленев знал прекрасно и очень скоро дошел по разным уличкам и переулкам
до маленького, низенького домика в три окошечка. Это был опять
тот же самый домик, пред которым за час пред этим Синтянина разговаривала с Форовой.
Во главе этих беспокойных староверов более всех надоедала Горданову приземистая молоденькая девушка, Анна Александровна Скокова, особа ограниченная, тупая, рьяная и
до того скорая, что в устах ее изо всего ее имени, отчества и фамилии, когда она их произносила, по скорости, выходило только Ванскок, отчего ее, в видах сокращения переписки, никогда ее собственным именем и
не звали, а величали ее в глаза Ванскоком, а за глаза или «Тромбовкой» или «Помадною банкой», с которыми она имела некоторое сходство по наружному виду и крепкому сложению.
— Зачем же два слова вместо одного? Впрочем, ведь вы поняли, так, стало быть, слово хорошо, а что
до Кишенского,
то Висленев даже хотел было его за меня в газетах пропечатать, но я
не позволила: зачем возбуждать!
Он знал, что верны одни лишь прямые ходы и что их только можно повторять, а все фокусное действует только
до тех пор, пока оно
не разоблачено, и этот демон шептал Павлу Николаевичу, что тут ничто
не может длиться долго, что весь фейерверк скоро вспыхнет и зачадит, а потому надо быстро сделать ловкий курбет, пока еще держатся остатки старых привычек к кучности и «свежие раны» дают тень, за которою можно пред одними передернуть карты, а другим зажать рот.
Он
не мог спуститься
до самых низменностей
того слоя, к которому пришибли его волны прибоя и отбоя.
Висленев даже мог улучшить свое положение, написав сестре, которой он уступил свою часть, но ему это никогда
не приходило в голову даже в
то время, когда его питала Ванскок, а теперь… теперь самый жизнелюбивый человек мог бы свободно поручиться головой, что Висленев так и дойдет
до гроба по своей прямой линии, и он бы и дошел, если бы… если бы он
не потребовался во всесожжение другу своему Павлу Николаевичу Горданову.
— Это мы увидим. Я вам
не стану нахваливать мой план, как цыган лошадь: мой верный план в этом
не нуждается, и я
не к
тому иду теперь. Кроме
того, что вы о нем знаете из этих слов, я
до времени
не открою вам ничего и уже, разумеется,
не попрошу у вас под мои соображения ни денег, ни кредита, ни поручительства.
— Я и
не прошу вашего доверия: я
не беру ни одного гроша
до тех пор, пока вы сами скажете, что дело сделано основательно и честно. Говорите только о цене, какая ваша последняя цена?
Как он должен был это устроивать, про
то ничего
не говорилось: предполагалось, что это сделается как-то так, что
до этого никому нет дела.
Затем Горданов простился и ушел, оставя Кишенскому копию, писанную неизвестною рукою с известного сочинения для
того, чтобы было по чему наладить обыск, а невесте еще раз повторил добрый совет:
не выдавать Висленеву его рукописания никогда, или по крайней мере
до тех пор, пока он исхлопочет усыновление и причисление к своему дворянскому роду обоих ее старших детей.
Со времени описанной нами женитьбы Висленева
до того дня, когда мы встретили его — далеко от Петербурга, — в саду сестры его Ларисы, прошло два года, — два года,
не только тяжких, но даже ужасных для Иосафа Платоновича.
Рядом с этим же кабинетиком, служившим в одно и
то же время и спальней Иосафу Платоновичу, была детская, далее столовая и за ней будуар Алины, из которого была проделана дверь, о существовании которой Висленев
не подозревал
до тех пор, пока
не стал доискиваться: куда исчезает из дома его жена,
не выходя дверьми, а улетая инуде.
Вид его был страшно печален и жалок; жалок
до такой степени, что он опять шевельнул если
не сердце Горданова, который сердцем никогда никого
не пожалел,
то его нервы, так как от этого рода сожаления
не свободны и злые люди: вид беспомощного страдания и им тяжел и неприятен.
— Я
не могу этого
не достигнуть, Висленев! Я тебе говорю, что план мой это нечто совсем гениальное, — он прост, как я
не знаю что, и между
тем он никому
до сих пор еще
не пришел в голову и, вероятно, никому
не придет; но во всяком случае: на грех мастера нет, и потому надо спешить.
Горданов намекнул Висленеву, что и ему ничто
не мешает довести свои дела
до того же,
до чего довел свои брачные дела его товарищ и современник Бабиневич.
Письмо начиналось товарищеским вступлением, затем развивалось полушуточным сравнением индивидуального характера Подозерова с коллективным характером России, которая везде хочет, чтобы признали благородство ее поведения, забывая, что в наш век надо заставлять знать себя; далее в ответе Акатова мельком говорилось о неблагодарности службы вообще «и хоть, мол, мне будто и везет, но это досталось такими-то трудами», а что касается
до ходатайства за просителя,
то «конечно, Подозеров может
не сомневаться в теплейшем к нему расположении, но, однако же, разумеется, и
не может неволить товарища (
то есть Акатова) к отступлению от его правила
не предстательствовать нигде и ни за кого из близких людей, в числе которых он всегда считает его, Подозерова».
Что же касается
до Синтянинского хутора,
то его и совсем нельзя было видеть, пока к нему
не подъедешь по неширокой, малопроезжей дорожке, которая отбегала в сторону от торной и пыльной дороги, соединяющей два большие села на крайних точках нагорного амфитеатра.
— Да я дура, что ли, в самом деле, что я этого
не понимаю? Нет, я плачу о
том, что она точно искра в соломе, так и гляжу, что вспыхнет. Это все
та, все
та, — и Форова заколотила по ладони пальцем. — Это все оттого, что она предалась этой змее Бодростинихе… Эта подлая Глафирка никогда никого ни
до чего доброго
не доведет.
Эта девушка, с ее чарующею и характерною красотой, обещавшею чрезвычайно много и, может быть,
не властною дать ничего, понравилась Горданову
до того, что он
не мог скрыть этого от зорких глаз и тонкого женского чутья.
Притом же Бодростина, если
не знала сердца Ларисы больше, чем знаем мы
до сего времени,
то отлично знала ее голову и характер, и называла ее «пустышкой».
— А я говорю
то, — продолжал Михаил Андреевич, — что я только
не желал бы дожить
до того времени, когда женщины будут судьями.
— Да; это смешно, в каком младенчестве еще естественные науки. Я предлагал премию
тому, кто скажет, почему петух в полночь поет; никто
до сих пор
не взял ее. Поэтому я верю, что немой мог заговорить. В природе все возможно!
Он мне от слова и
до слова повторял кипучие речи его отца; я их теперь забыл, но смысл их
тот, что укоризны их самим им принесут позор; что он любил жену
не состоянья ради, и что для одного
того, чтобы их речи
не возмущали покоя ее новой жизни, он отрекается от всего, что мог по ней наследовать, и он, и сын его, он отдает свое, что нажито его трудом при ней, и…
— Нет, пьяный святочный ряженый, — ответил почти гневно Водопьянов. — Взять его вон! Кто пустил сюда этого пьяного святочного ряженого? Неужели уж
до того дошло, что и у ее гроба нет рачения и присмотра? Вон, вон выгнать сейчас этого пьяного ряженого! — кричал огорченный вдовец и рванулся к
тому, но его
не было.
Студент Спиридонов жил в ужасной бедности, на мезонинчике, у чиновника Знаменосцева, разумеется, платил дешево и
то неаккуратно, потому что, учась, сам содержал себя уроками, а ни роду, ни племени
до него
не было дела.
Какой это человек был по правилам и по характеру, вы скоро увидите, а имел он в
ту пору состояние большое, а на плечах лет под пятьдесят, и был так дурен, так дурен собою, что и рассказать нельзя: маленький, толстый, голова как пивной котел, седой с рыжиною, глаза как у кролика, и рябь от оспы
до того, что даже ни усы, ни бакенбарды у него совсем
не росли, а так только щетинка между желтых рябин кое-где торчала; простые женщины-крестьянки и
те его ужасались…
— Я думала или, лучше скажу, я была даже уверена, что мы с вами более уже
не увидимся в нашем доме, и это мне было очень тяжело, но вы, конечно, и тогда были бы как нельзя более правы. Да! обидели человека, наврали на него с три короба и еще ему же реприманды едут делать. Я была возмущена за вас
до глубины души, и зато из
той же глубины вызываю искреннюю вам признательность, что вы ко мне приехали.
— Но что было у господ Поталеевых,
то пусть там и останется, и это ни
до кого из здесь присутствующих
не касается… Андрей Иванович, чего же вы опять все бледнеете?
Катерина Астафьевна дергала свои седые волосы, а отец Евангел сидел, сложа руки между колен и глядя себе в ладони,
то сдвигал,
то раздвигал их,
не допуская одной
до другой.
— Из-за чего? А кому
до этого дело? Если вас спросят, из-за чего это было,
то скажите пожалуйста, что это ни
до кого
не касается.
Он рисовал мне картину бедствий и отчаяния семейств
тех, кого губил Висленев, и эта картина во всем ее ужасе огненными чертами напечатлелась в душе моей; сердце мое преисполнилось сжимающей жалостью, какой я никогда ни к кому
не ощущала
до этой минуты, жалостью, пред которою я сама и собственная жизнь моя
не стоили в моих глазах никакого внимания, и жажда дела, жажда спасения этих людей заклокотала в душе моей с такою силой, что я целые сутки
не могла иметь никаких других дум, кроме одной: спасти людей ради их самих, ради
тех, кому они дороги, и ради его, совесть которого когда-нибудь будет пробуждена к тяжелому ответу.
Я отдавала все, что было у меня, всю жизнь мою, с обетом
не нарушить слова и верною дойти
до гроба; но я требовала многого, и я теперь еще
не знаю, почему я без всяких опытных советов требовала тогда именно
того самого, что было нужно.
Вспомянутый нами майор Форов еще
до сего времени
не возвращался домой с
тех пор, как мы видели его едущим на дрожках с избитым им квартальным надзирателем.
Не отходя с
той поры от постели умирающего, Лариса ничего
не знала о своем брате, людям же было известно лишь только
то, что Иосаф Платонович вышел куда-то вскоре за бросившеюся из дому барышней и
не возвращался домой
до вечера, а потом пришел, уложил сам свои саквояжи, и как уехал, так уже и
не возвращался.
Но им было теперь
не до него: один из этих людей лежал на краю гроба, другой философствовал в остроге, а женщины переходили от одного страдальца к другому и
не останавливались на
том, что делается с негодяями.
Руки больной Глафиры дрожа скользили от кистей рук Горданова к его плечам и,
то щипля,
то скручивая рукава гордановского бархатного пиджака, взбежали вверх
до его шеи, а оттуда обе разом упали вниз на лацканы, схватились за них и за петли, а на шипящих и ничего
не выговаривающих устах Глафиры появилась тонкая свинцовая полоска мутной пены.
С каждою шпилькой, которую девушка, убирая голову Бодростиной, затыкала в ее непокорные волнистые волосы, Глафира пускала ей самый тонкий и болезненно острый укол в сердце, и слушавший всю эту игру Горданов
не успел и уследить, как дело дошло
до того, что голос девушки начал дрожать на низких нотах: она рассказывала, как она любила и что из
той любви вышло…
— Лишний раз повторить
не мешает. И потом, когда дойдет дело
до того, чтобы приставить эту головку к корпусу дамы, которая будет в ваших объятиях, надо…
— А ты таки достоялся здесь предо мной
до того, чтобы проговориться, как ты думаешь с ней обойтись. Понимаю, и пусть это послужит тебе объяснением, почему я тебе
не доверяюсь; пусть это послужит тебе и уроком, как глупо стараться заявлять свой ум. Но иди, тебя зовут.
— Почти. Спроси, пожалуйста, по совести всех дам,
не случалось ли им поцеловать мужчину
до замужества, и ручаюсь, что редкой этого
не случалось; а между
тем это
не помешало многим из них быть потом и очень хорошими женами и матерями.
В своем шатании они обрели себя чуждыми всем и даже самим себе, и наибольшее их несчастие в
том, что они чаще всего
не сознают этой отчужденности
до самых роковых минут в своей жизни.
Майор отвечал ей
тем же, и хотя они друг с другом ни о чем
не условливались и в любви друг другу
не объяснялись, но когда майор стал, к концу кампании, на ноги, они с Катериной Астафьевной очутились вместе, сначала под обозною фурой, потом в татарской мазанке, потом на постоялом дворе, а там уже так и закочевали вдвоем по городам и городишкам, куда гоняла майора служба,
до тех пор, пока он, наконец, вылетел из этой службы по поводу
той же Катерины Астафьевны.
Прибыв в город, где у Катерины Астафьевны был известный нам маленький домик с наглухо забитыми воротами, изгнанный майор и его подруга водворились здесь вместе с Драдедамом. Прошел год, два и три, а они по-прежнему жили все в
тех же неоформленных отношениях, и очень возможно, что дожили бы в них и
до смерти, если бы некоторая невинная хитрость и некоторая благоразумная глупость
не поставила эту оригинальную чету в законное соотношение.
И с
тех пор она начала нежно за ним ухаживать и положила в сердце своем надежду «привести его к Богу»; но это ей никогда
не удавалось и
не удалось
до сих пор.
— Да нет-с ее, жестокости, нет, ибо Катерина Астафьевна остается столь же доброю после накормления курицей Драдедама, как была
до сего случая и во время сего случая. Вот вам — есть факт жестокости и несправедливости, а он вовсе
не значит
того, чем кажется. Теперь возражайте!