Неточные совпадения
Через неделю этому же отцу Гермогену исповедала грехи свои и отходившая Флора, а двое суток позже тот же отец Гермоген, выйдя к аналою, чтобы сказать надгробное слово Флоре, взглянул в тихое лицо покойницы, вздрогнул, и, быстро устремив взор и руки к стоявшему у изголовья гроба генералу, с немым ужасом
на лице воскликнул: «Отче благий: она
молит Тебя: молитв ее ради ими же веси путями спаси его!» — и больше он не мог сказать ничего, заплакал, замахал руками и стал совершать отпевание.
— Филетер Иванович, вы несносны! —
заметила ему с неудовольствием Синтянина, кинув взгляд
на немного смущенного Подозерова.
Все это время Синтянина зорко наблюдала гостя, но не
заметила, чтобы Лариса произвела
на него впечатление. Это казалось несколько удивительным, потому что Лариса, прекрасная при дневном свете, теперь при огне матовой лампы была очаровательна: большие черные глаза ее горели от непривычного и противного ее гордой натуре стеснения присутствием незнакомого человека, тонкие дуги её бровей ломались и сдвигались, а строжайшие линии ее стана блестели серебром
на изломах покрывавшего ее белого альпага.
Встав из-за стола, Горданов тотчас же простился и зашел
на минуту в кабинет Висленева только для того, чтобы раскурить сигару, но,
заметив старинные эстампы, приостановился перед Фамарью и Иудою.
— Кто здесь? — громко крикнул Горданов
на пороге и мысленно ругнул слугу, что в номере нет огня, но,
заметив в эту минуту маленькую гаснущую точку только что задутой свечи, повторил гораздо тише, — кто здесь такой?
Обстоятельства уничтожили меня вконец, а у меня уж слишком много было проставлено
на одну карту, чтобы принять ее с кона, и я не постояла за свою гордость: я приносила раскаяние, я плакала, я
молила… и я, проклиная тебя, была уже не женой, а одалиской для человека, которого не могла терпеть.
Висленеву показалось, что майор с ним почему-то сух. Он ему это
заметил,
на что тот сейчас же отвечал...
Глафира была бледна как плат, но Ропшин этого не
заметил, потому что
на ее лицо падало отражение красной шали. Он наклонился к ногам окаменевшей Глафиры, чтобы поднять лист. Бодростина в это мгновение встрепенулась и с подкупающею улыбкой
на устах приподняла от ног своих этого белого юношу, взяв его одним пальцем под его безволосый подбородок.
—
На большие дела, голубка Ванскок, нужны и не малые деньги, —
заметил он своей гостье, нежась пред нею
на диване.
Кишенский вдруг утратил значительную долю своего безучастного спокойствия и глядел
на Горданова широко раскрытыми, удивленными глазами. Павел Николаевич
заметил это и торжествовал.
—
На этот счет будьте покойны, — отвечал Горданов, окинув взглядом свою собеседницу, — во-первых, субъект, о котором идет речь, ничего не
заметит; во-вторых, это не его дело; в-третьих, он женский эмансипатор и за стесняющее вас положение не постоит; а в-четвертых, — и это самое главное, — тот способ, которым я вам его передам, устраняет всякие рассуждения с его стороны и не допускает ни малейшего его произвола.
Полная невеста Елена Дмитриевна Фигурина, в белом платье, стояла прямо и
смело держала свою свечу пред налоем, а жених Иосаф Платонович опустился книзу, колена его гнулись, голова падала
на грудь и по щекам из наплаканных и красных глаз его струились слезы, которые он ловил устами и глотал в то время, как опустившаяся книзу брачная свеча его текла и капала
на колено его черных панталон.
Горданов это
заметил и налег
на эту тему.
Он доказывал Кишенскому, что поступки его с Висленевым превосходят всякую меру человеческой подлости; что терпение жертвы их, очевидно, перепилено, что это нерасчетливо и глупо доводить человека до отчаяния, потому что человек без надежды
на спасение готов
на все, и что Висленев теперь именно в таком состоянии, что он из
мести и отчаяния может пойти и сам обвинить себя неведомо в каких преступлениях, лишь бы предать себя в руки правосудия, отомстя тем и Кишенскому, и жене.
Два года тому назад, когда он, только слегка
наметив свой план, бросил службу и приехал в Петербург, у него не было ничего, кроме небольшого, заложенного и перезаложенного хуторка, не имеющего уже никакой цены, да двух-трех тысяч наличности, собранной
на службе из жалованья и наград, которые он получал, благодаря его усердию, рачительности и талантам.
— Вы это
заметили, а я и этого не
заметил, но, впрочем, все равно, этим не выручишься, я должен до четырех тысяч, и сроки моим векселям придут
на сих днях. Помогите, прошу вас.
Кишенский
пометил это сообщение «к сведению», сделал из него выметочку себе в записную книжку и, перейдя в другую редакцию, помещавшуюся уже не в казенном доме, начертал: «Деятель
на все руки».
— Да; она
на вас рвет и
мечет.
Он, правда, смотрел
на нее, как
на прекрасный и нужный ему комфорт, но вместе с тем хотел, чтоб эта прекрасная, красивая девушка принадлежала ему
на самом нерушимом крепостном праве, против которого она никогда не
смела бы и подумать возмутиться.
И у Павла Николаевича созрел план, по которому он
смело надеялся закрепить за собою Ларису еще крепче, чем Глафиру Васильевну, и был вполне уверен, что ни Бодростина и никто
на свете этого плана не проникнут.
— Нет, нет, тогда «все раскуют
мечи на орала и копья
на серпы». Нет, это не пришло еще.
Тсс? никто ни слова не
сметь: я
на ней женюсь, да!
Валентина
смело подошла и, не глядя
на Спиридонова, подала ему обе свои руки.
Гости у Леты были вечные, и все были от нее без ума, и старики, и молодые. Обо всем она имела понятие, обо всем говорила и оригинально, и
смело. У нее завелись и поклонники: инвалидный начальник ей объяснялся в прозе и предлагал ей свое «сердце, которое может заменить миллионы», протопоповский сын, приезжавший
на каникулы, сочинял ей стихи, в которых плакал, что во все междуканикулярное время он
В это время Бодростина, случайно оборотясь,
заметила мелькнувшую в коридоре юбку Ларисиного платья, но не обратила
на это, по-видимому, никакого внимания.
Зато Горданов смотрел
на всех до наглости
смело и видимо порывался к дерзостям. Порывы эти проявлялись в нем так беззастенчиво, что Синтянина
на него только глядела и подумывала: «Каково заручился!» От времени до времени он поглядывал
на Ларису, как бы желая сказать: смотри как я раздражен, и это все чрез тебя; я не дорожу никем и сорву свой гнев
на ком представится.
— Конечно, я знаю, мой приятель во всем и всегда был счастливее меня… Я конкурировать с Жозефом не
посмею. Но, во всяком случае, не желал бы… не желал бы по крайней мере навлечь
на себя небезопасный гнев вашего превосходительства.
Лара поняла, что столбняк ее длился довольно долго, прежде чем ее пробудили от него звуки несуществующего оркестра, и удивилась, как она не
заметила времени? Она торопливо заперла дверь в залу
на ключ, помолилась наскоро пред образом, разделась, поставила свечу
на предпостельном столике и села в одной сорочке и кофте
на диване, который служил ей кроватью, и снова задумалась.
Занятая Форовой, Синтянина не
замечала, что пред нею разгоралась опасная сцена, способная приумножить вины майора. Она обратила
на это внимание уже тогда, когда увидала Филетера Ивановича впереди своей лошади, которую майор тянул под уздцы к воротам своего дома, между тем как квартальный заступал ему дорогу.
Лара, пожалуй, еще больше могла остановить
на себе его внимание, но он не
замечал и того, что сталось с нею.
Дама тоже
заметила его в окне, и они оба кивнули друг другу и встретились
на платформе без удивления неожиданности, как встречаются два агента одного и того же дела, съехавшиеся по своим обязанностям.
Горданов вошел и тихо снял свое верхнее платье. Глафира взглянула
на его прояснившееся лицо и в ту же минуту поняла, что Павел Николаевич обдумал свое положение, взвесил все pro и contra и решился не
замечать ее первенства и господства, и она его за это похвалила.
Но вдруг, сорвав устами последнюю ягоду с виноградной кисти, она сверкнула
на Павла Николаевича гневным взглядом и,
заметив его покушение о чем-то ее спросить, простонала...
Нет; это стряслось не вдруг: это шло чередом и полосой: мы сами только этого не
замечали, и ныне дивимся, что общего между прошлым тех героинь, которые замыкались в монастыри, и прошлым сверстниц Лары, получивших более или менее невнятные уроки в словах пророков новизны и в примерах, ненадолго опередивших их мечтательниц, кинутых
на распутьи жизни с их обманутыми надеждами и упованиями?
— А вот Гете понимал, —
заметил Евангел, — а Иоанн Дамаскин еще больше понимал. Припомните-ка поэму Алексея Толстого; Иоанн говорит: «Неодолимый их призыв меня влечет к себе все более… о, отпусти меня, калиф, дозволь дышать и петь
на воле». Вот что говорят эти звуки: они выманивают нас
на волю петь из-под сарая.
— Париж! город! — воскликнул с кротким предостережением Евангел. — Нет, нет, не ими освятится вода, не они раскуют
мечи на орала! Первый город
на земле сгородил Каин; он первый и брата убил.
Заметьте, — создатель города есть и творец смерти; а Авель стадо пас, и кроткие наследят землю. Нет, сестры и братья, множитесь, населяйте землю и садите в нее семена, а не башенье стройте, ибо с башен смешенье идет.
Глядя
на Евангела, Катерина Астафьевна благословляла жизнь в ее благе; сливаясь душой с душой Синтяннной, она благоговела пред могуществом воли, торжествующим в святой силе терпения, и чувствовала себя исполненной удивления и радости о их совершенстве, до которого сама не мечтала достигнуть, не
замечая, что иногда их даже превосходит.
— Ну, вот же не убил, а только удивил и потешил. Вижу я, что он вошел
на висленевский двор, и я за ним, и хап его за полу: что,
мол, вам здесь угодно? А он… одним словом, узнаешь, кто это был?
— Ага, вы это
заметили! Я тоже
заметил, что вы это взяли
на примечание. О, да вы ходок по этой части!
Бодрсстина это
заметила и спросила Жозефа о причине его замешательства, но он мог только молча указать рукой
на пакет.
Мы сейчас это поверим, — и Висленев засуетился, отыскивая по столу карандаш, но Глафира взяла его за руку и сказала, что никакой поверки не нужно: с этим она обернула пред глазами Висленева бумажку,
на которой он за несколько минут прочел «revenez bientôt» и указала
на другие строки, в которых резко отрицался Благочестивый Устин и все сообщения, сделанные от его имени презренною Ребеккой Шарп, а всего горестнее то, что открытие это было подписано авторитетным духом, именем которого, по спиритскому катехизису, не
смеют злоупотреблять духи мелкие и шаловливые.
Мало обращавшая
на него внимание Глафира
заметила это и, улыбнувшись, спросила...
Бодростина весело рассмеялась и
заметила своему собеседнику, что он неосторожно богохульствует, порицая совершенство творения, чего ему, как спириту, делать не надлежит; но он категорически опроверг это обвинение и доказал, что именно как спирит-то он и прав, потому что признает планету и обитающие
на ней организмы еще в периоде самого раннего развития и верит, что в далеком или в недалеком будущем воспоследуют усовершенствования, при которых нынешняя и все более и более усиливающаяся власть женщин над мужчинами упразднится.
Глафира хотела оставить этот листок
на письменном столе, но вдруг передумала; разорвала бумажку в клочки и написала
на другой следующее: «Осмотрев вашу квартиру, я избираю себе для помещения ваш кабинет и прошу возле
поместить мою горничную, о выборе которой для меня прикажите позаботиться monsieur Ропшину. Глафира».
Затем во все то время, как сестра его портила, поправляла, и опять портила, и снова поправляла свое общественное положение, он поднимался по службе, схоронил мать и отца, благословивших его у своего гроба; женился
на состоятельной девушке из хорошей семьи и,
метя в сладких мечтах со временем в министры, шел верною дорогой новейших карьеристов, то есть заседал в двадцати комитетах, отличался искусством слагать фразы и блистал проповедью прогресса и гуманности, доводящею до сонной одури.
Злополучный старик Михаил Андреевич был так растерян, что ничего не
замечал. Он едва поздоровался с женой, мимоходом пожал руку Горданову и начал ходить по комнате, останавливаясь то у одного, то у другого стола, передвигая и переставляя
на них бесцельно разные мелкие вещи. Глафира видела это, но беседовала с братом.
Казимира, не ожидавшая такого оборота дела,
на мгновение смешалась, но тотчас же
смело вскинула голову и бойко пошла за Глафирой. Та села у фортепиано и показала гостье
на кресло против себя.
Ему никто не отвечал: жена его сидела глядя
на генеральшу, а та скоро и скоро
метала иголкой, стараясь опахнуть рукой свое зардевшееся лицо.
Внезапная смерть в Москве Кюлевейна тоже не прошла у Ропшина без примечания: он заподозрил, что это неспроста сталось, и получил еще новое понятие о Горданове и о Висленеве, да усмотрел кое-что и в Глафире, наружная строгость и спиритизм которой было поставили его
на некоторое время в сильное затруднение, но он вскоре же
заметил, что все это вздор и что Глафира только рядится в благочестие.
— Я бы
смел просить у вас позволить мне иметь немножко права
на нечто другое.