Неточные совпадения
Родители нынешних владельцев строили дом для себя и не предвидели никакой нужды извлекать из него
какие бы
то ни было доходы, а потому и планировали его, что называется, по своей фантазии.
Дети дулись, но их никто не мирил и никто не уговаривал; за ними, однако, наблюдали со вниманием и очень радовались, когда ссора прекращалась и между ними восстанавливалась дружба и согласие, а это случалось всегда немедленно после
того,
как Иосаф Висленев, переломив свою гордость и изыскав удобную минуту уединенного свидания с Сашей, просил у нее прощения.
В чем заключались
те вины Иосафа Висленева, которые Александра Ивановна разрешала и отпускала ему не иначе
как после покаяния?
— Мама, дружок мой, не спрашивай меня об этом, это, может быть, в самом деле все пустяки, которые я преувеличиваю; но их…
как тебе, мама, выразить, не знаю. Он хочет любить
то, чего любить не может, он верит
тем, кому не доверяет; он слушается всех и никого… Родная! прости мне, что я тебя встревожила, и забудь о моей болтовне.
А
какой это был характер, про
то Бог один ведал, хотя по наружности и приемам генерал был человек очень мягкий, даже чересчур мягкий.
Та,
как выше сказано, предложение это отклонила, и генерал более за нее не сватался; но в это же время отец Саши, старый инспектор Гриневич, ни село ни пало, получил без всякой просьбы чистую отставку.
В городе проговорили, что это не без синтянинской руки, но
как затем доктору Гриневичу, не повинному ни в чем, кроме мелких взяток по должности (что не считалось тогда ни грехом, ни пороком), опасаться за себя не приходилось,
то ему и на мысль не вспадало робеть пред Синтяниным, а
тем более жертвовать для его прихоти счастием дочери.
— Нет, постой, — продолжал доктор. — Это не роман, а дело серьезное. Но если, друг мой Сашенька, взвесить,
как ужасно пред совестью и пред честными людьми это ребячье легкомыслие, которое ничем нельзя оправдать и от которого теперь плачут столько матерей и томятся столько юношей,
то…
По поводу этой свадьбы пошли самые разнообразные толки. Поступок молодой генеральши объясняли алчностью к деньгам и низостью ее характера, и за
то предсказывали ей скорую смерть,
как одной из жен Рауля Синей Бороды, но объяснения остаются и доселе в области догадок, а предсказания не сбылись.
Что она не любила Висленева или очень мало любила, это вполне доказывается
тем, что даже внезапное известие об освобождении его и его товарищей с удалением на время в отдаленные губернии вместо Сибири, которую им прочили, Синтянина приняла с деревянным спокойствием,
как будто какую-нибудь самую обыкновенную весть.
Она даже венчалась именно в
тот самый день, когда от Висленева получилось письмо, что он на свободе, и венчалась (
как говорят), имея при себе это письмо в носовом платке.
Ее бесчувственность, впрочем, едва ли и потом нуждалась в каких-нибудь подтверждениях, так
как вскоре стало известно, что когда ей однажды, по поручению старой Висленевой, свояк последней, отставной майор Филетер Иванович Форов, прочел вслух письмо, где мать несчастного Иосафа горько укоряла изменницу и называла ее «змеею предательницей»,
то молодая генеральша выслушала все это спокойно и по окончании письма сказала майору...
Спальня Ларисы
тех же размеров,
как и кабинет ее брата.
Ей хочется собрать и совместить,
как в фокусе стекла,
то, что вместе не собирается и несовместимо.
— А я говорю только
то, что бывает, — оправдывался майор, — братья всегда привозят женихов,
как мужья сами вводят любовников…
— Но дело-то в
том, что если вы чего не знаете,
то я это знаю! — говорил, смеясь, Висленев. — Знаю, дружок, Ларушка, все знаю, знаю даже и
то,
какая прекрасная женщина эта Александра Ивановна.
— Человек!
как вас зовут? — спросил он своего нового слугу после
того,
как выкупавшись и умывшись, сел пред зеркалом.
—
То есть
как за которою?
—
То есть в чем же, на
какой предмет, и о чем я могу откровенничать? Ты, ведь, черт знает, зачем меня схватил и привез сюда; я и сам путем ничего иного не знаю, кроме
того, что у тебя дело с крестьянами.
—
Какое дело? такое, что это подлость…
тем более, что она и его не любит!
— Да и удивляться нечего; а почему? А потому что есть царь в голове. Чего ей не быть дюшессой? Она всем сумела бы быть. Вот это-то и надо иметь в уме таким людям,
как мы с тобой, которые ворчали, что делать состояние будто бы «противно природе». Кто идет в лес по малину спустя время,
тому одно средство: встретил кого с кузовом и отсыпь себе в кузовок.
— Так будь же прежде богат, чтобы было из чего добрить и щедрить, а для этого… пересыпай, любезный, в свой кузов из кузова
тех, от кого,
как от козла, ни шерсти, ни молока.
Советую тебе прежде всего не объявляться ни под
какою кличкой,
тем более, что, во-первых, всякая кличка гиль, звук пустой, а потом, по правде тебе сказать, ты вовсе и не нигилист, а весьма порядочный гилист.
— Вот здесь, в моем лбу и в твоем послушании и скромности. Я тебе это сказал в Москве, когда уговорил сюда ехать, и опять тебе здесь повторяю
то же самое. Верь мне; вера не гиль, она горы двигает; верь в меня,
как я в тебя верю, и ты будешь обладать и достатком, и счастием.
Горданова на минуту только смутила цифра 12. К
какой поре суток она относилась? Впрочем, он сейчас же решил, что она не может относиться к полудню; некстати также, чтоб это касалось какой-нибудь и другой полуночи, а не
той, которая наступит вслед за нынешним вечером.
— Я дам тебе план и инструкции
как действовать, а самому мне нужно будет
тем временем остаться здесь. А еще прежде
того, есть у тебя деньги или нет?
Подозеров встал и быстро подошел к двери
как раз в
то время,
как Горданов готовился войти в залу.
— Самое лучшее, конечно, это вести речь так,
как вы изволите вести,
то есть заставлять высказываться других, ничем не выдавая себя, — ответил ей с улыбкой Горданов.
— О, я совсем не обладаю такими дипломатическими способностями,
какие вы во мне заподозрили, я только любопытна
как женщина старинного режима и люблю поверять свои догадки соображениями других. Есть пословица, что человека не узнаешь, пока с ним не съешь три пуда соли, но мне кажется, что это вздор. Так называемые нынче «вопросы» очень удобны для
того, чтобы при их содействии узнавать человека, даже ни разу не посоливши с ним хлеба.
— Не знаю,
какой вы его чтитель, но, по-моему, все нынешнее курение женскому уму вообще — это опять не что иное,
как вековечная лесть
той же самой женской суетности, только положенная на новые ноты.
— Однако же-с, закон этого-с еще
как будто не предусматривает,
того, что вы изволите говорить, — прозвучал генерал.
— Ага! ага! «нельзя не понимать!» Нет-с, не понимали. Закон! закон! твердили: все закон! А закон-то-с хорош-с
тем, кто вырос на законе,
как европейцы, а калмыцкую лошадь один калмык переупрямит.
— Пока вы его провожали, мы на его счет по нашей провинциальной привычке уже немножко посплетничали, — сказала почти на пороге генеральша. — Знаете, ваш друг, — если только он друг ваш, — привел нас всех к соглашению между
тем как, все мы чувствуем, что с ним мы вовсе не согласны.
— Ах, полно бога ради, цена, которую они платят, мне ровесница. Синтянин, с
тех пор
как выехали Гриневичи, платит за этот дом шестьсот рублей, не я же стану набавлять на них… С
какой стати?
— Ну вот, здравствуй, пожалуйста! Платишь за все втрое, а берешь
то же самое, что и сто лет
тому назад брала. Это невозможно. Я даже удивляюсь,
как им самим это не совестно жить за старую цену, и если они этого не понимают,
то я дам им это почувствовать.
— О твоем обещании, которое ты исполнять отнюдь не должен, потому что имеешь теперь уже свою семью, и о
том,
как живется человеку в наше переходное время. Я его ненавижу.
— Пристанище в
том: жить
как живется.
— Все не
то, все попадается портфель… Вот, кажется, и спички… Нет!.. Однако же
какая глупость… с кем это я говорю и дрожу… Где же спички?.. У сестры все так в порядке и нет спичек… Что?.. С
какой стати я сказал: «у сестры…» Да, это правда, я у сестры, и на столе нет спичек… Это оттого, что они, верно, у кровати.
Конец спустившегося одеяла задел за лежавший на полу колокольчик, и
тот, медленно дребезжа о края язычком, покатился по полу. Вот он описал полукруг и все стихло, и снова нигде ни дыхания, ни звука, и только слышно Висленеву,
как крепко ударяет сердце в его груди; он слегка разомкнул ресницы и видит — темно.
В
то время
как он был занят такою работой, Бодростина пересела в угол дивана и, сложив на груди руки, начала спокойным, деловым тоном...
— Если ты думал, что я тебя выписывала сюда по сердечным делам,
то ты очень ошибался. Я, cher ami, [дорогой друг (франц.).] стара для этих дел — мне скоро двадцать восемь лет, да и потом, если б уж лукавый попутал,
то как бы нибудь и без вас обошлась.
— Истинно презренная, потому что я… гол
как турецкий святой, с
тою разницею, что даже лишен силы чудотворения.
— Ты совсем не о
том говоришь, — возразила Бодростина, — я очень хорошо знаю, что ты всегда гол,
как африканская собака, у которой пред тобой есть явные преимущества в ее верности, но мне твоего денежного платежа и не нужно. Вот, на тебе еще!
— Ах, когда бы ты вправду знал,
как это весело надуть бездельников и негодяев! Ха-ха-ха… Ой!.. Подайте мне, пожалуйста, воды, а
то со мной сделается истерика от смеху.
— Возьми прочь, — наконец выговорила она сквозь; смех, опуская на пол недопитый стакан, и в
то время
как Горданов нагнулся, чтобы поднять этот стакан, она, полушутя, полусерьезно, ударила его по спине своим хлыстом.
— Ах, Боже мой,
какая непоследовательность! час
тому назад ты сомневался в
том, что ты мне чужой, а теперь уж удивляешься, что ты мне дорог и что я тобой интересуюсь!
Если ты захочешь меня видеть,
то ты будешь действовать так,
как я говорю, и если будешь действовать так,
то вот моя рука тебе, что Бодростин будет у тебя сам и будет всем хорошо, а тебе в особенности…
Иосаф Платонович сорвался с кровати, быстро бросился к окну и высунулся наружу. Ни на террасе, ни на балконе никого не было, но ему показалось, что влево, в садовой калитке, в это мгновение мелькнул и исчез клочок светло-зеленого полосатого платья. Нет, Иосафу Платоновичу это не показалось: он это действительно видел, но только видел сбоку, с
той стороны, куда не глядел, и видел смутно, неясно, почти
как во сне, потому что сон еще взаправду не успел и рассеяться.
Это была
та самая девочка, которая ввела его вчера в сад. Она одета сегодня,
как и вчера, в темном люстриновом платьице, с зеленым шерстяным фартуком.
За час или за полтора до
того,
как Иосаф Платонович убирался и разговаривал с сестрой у себя в доме, на перемычке пред небольшою речкой, которою замыкалась пустынная улица загородной солдатской слободы, над самым бродом остановилось довольно простое тюльбюри Синтяниной, запряженное рослою вороною лошадью.