Неточные совпадения
Флора не плакала и не убивалась при материном гробе, и поцеловала лоб и руку покойницы с таким спокойствием,
как будто здесь вовсе и не
шло дело о разлуке. Да оно и в самом деле не имело для Флоры значения разлуки: они с матерью
шли друг за другом.
По поводу этой свадьбы
пошли самые разнообразные толки. Поступок молодой генеральши объясняли алчностью к деньгам и низостью ее характера, и за то предсказывали ей скорую смерть,
как одной из жен Рауля Синей Бороды, но объяснения остаются и доселе в области догадок, а предсказания не сбылись.
— Да и удивляться нечего; а почему? А потому что есть царь в голове. Чего ей не быть дюшессой? Она всем сумела бы быть. Вот это-то и надо иметь в уме таким людям,
как мы с тобой, которые ворчали, что делать состояние будто бы «противно природе». Кто
идет в лес по малину спустя время, тому одно средство: встретил кого с кузовом и отсыпь себе в кузовок.
— Н… н… не столько богат,
как тороват, он далеко
пойдет. Это человек
как раз по времени, по сезону. Меня, признаюсь, очень интересует,
как он здесь, понравится ли?
— Ну да, это не мудрено, у них давно все перержавеет но, и разумеется,
как колеса
пошли, так и скатились всё до нового завода. Тебе не надо было их пускать.
Это было с твоей стороны чрезвычайно
пошло, потому что должен же ты был понимать, что я не могла же не быть женой своего мужа, с которым я только что обвенчалась; но… я была еще глупее тебя: мне это казалось увлекательным… я любила видеть,
как ты меня ревнуешь,
как ты, снявши с себя голову, плачешь по своим волосам.
— Нет, мой милый друг, я
иду в дело, завещая тебе
как Ларошжаклен: si j'avance, suivez-moi; si je recule, tuez-moi, si je meurs, vengez-moi; [если я
пойду вперед, следуйте за мной; если я отступлю, убейте меня; если я погибну, отомстите за меня (франц.).] хотя знаю, что последнего ты ни за что не исполнишь.
— Я лежу и никак не засну, все Бог знает что
идет в голову,
как вдруг она, не касаясь ногами пола, влетает в мою спальню: вся бледная, вся в белом, глаза горят, в обеих руках по зажженной свече из канделябра, бросилась к окну, открыла занавеску и вдруг…
Он снял свою изуродованную шляпу, оглядел ее и, надев прорехой на затылок,
пошел по узенькой, не пробитой, а протоптанной тропинке в глубь небольшого, так сказать, однодворческого сада. Кругом растут,
как попало, жимолости, малина, крыжовник, корявая яблонька и в конце куст густой черемухи; но живой души человеческой нет.
— А
как же-с: разве вы его не усматриваете? Помните, в комедии господина Львова было сказано, что «прежде все сочиняли, а теперь-де описывают», а уж ныне опять все сочиняют: людей таких вовсе не видим, про
каких пишут… А вот и отец Филетер
идет.
— А она к вам
пошла. Вы по
какой улице
шли: по Покровской или по Рождественской?
Шли они,
шли, и Висленеву показалось, что они уже Бог знает
как далеко ушли, а было всего семь верст.
— Это мы увидим. Я вам не стану нахваливать мой план,
как цыган лошадь: мой верный план в этом не нуждается, и я не к тому
иду теперь. Кроме того, что вы о нем знаете из этих слов, я до времени не открою вам ничего и уже, разумеется, не попрошу у вас под мои соображения ни денег, ни кредита, ни поручительства.
— Вот видите: стало быть, не все
идет по-старому,
как вы желали мне давеча доказать… Вы доведены обстоятельствами до готовности пожертвовать на это дело десятью тысячами.
Будучи перевенчан с Алиной, но не быв никогда ее мужем, он действительно усерднее всякого родного отца хлопотал об усыновлении себе ее двух старших детей и, наконец, выхлопотал это при посредстве связей брата Алины и Кишенского; он присутствовал с веселым и открытым лицом на крестинах двух других детей, которых щедрая природа
послала Алине после ее бракосочетания, и видел,
как эти милые крошки были вписаны на его имя в приходские метрические книги; он свидетельствовал под присягой о сумасшествии старика Фигурина и отвез его в сумасшедший дом, где потом через месяц один распоряжался бедными похоронами этого старца; он потом завел по доверенности и приказанию жены тяжбу с ее братом и немало содействовал увеличению ее доли наследства при законном разделе неуворованной части богатства старого Фигурина; он исполнял все, подчинялся всему, и все это каждый раз в надежде получить в свои руки свое произведение, и все в надежде суетной и тщетной, потому что обещания возврата никогда не исполнялись, и жена Висленева, всякий раз по исполнении Иосафом Платоновичем одной службы,
как сказочная царевна Ивану-дурачку, заказывала ему новую, и так он служил ей и ее детям верой и правдой, кряхтел, лысел, жался и все страстнее ждал великой и вожделенной минуты воздаяния; но она, увы, не приходила.
— Что? — заговорил он. — Вспомни-ка,
как ты сам стегал людей и жарил за противодействие женам? Вспомни-ка, милый друг, вспомни все это, да примерь на себя. Хорошо тебе будет,
как твои прецеденты-то в суде так и замрут при закрытых дверях, а в газетах
пойдут тебя жарить? Оправдываться, что ли, станешь?
Он доказывал Кишенскому, что поступки его с Висленевым превосходят всякую меру человеческой подлости; что терпение жертвы их, очевидно, перепилено, что это нерасчетливо и глупо доводить человека до отчаяния, потому что человек без надежды на спасение готов на все, и что Висленев теперь именно в таком состоянии, что он из мести и отчаяния может
пойти и сам обвинить себя неведомо в
каких преступлениях, лишь бы предать себя в руки правосудия, отомстя тем и Кишенскому, и жене.
У Павла Николаевича теперь,
как мы видели, дело
шло о получении в свои руки «каких-нибудь несчастных двадцати пяти или тридцати тысяч», и он уже был близок к обладанию этим основным капиталом, из которого в полгода должны были народиться у него миллионы.
Горданов завернулся и снова
пошел в парк, надеясь встретить Тихона Ларионовича, и он его встретил: на повороте одной аллеи пред ним вырос человек,
как показалось, громадного роста и с большою дубиной на плече. Он было кинулся к Горданову, но вдруг отступил и сказал...
— Совершенно искренно, с полным спокойствием и даже с радостью объявила, что Андрей Иваныч сам от нее отказался. Я просто этому сначала не поверила. Помилуй, что же это за скачки такие? Я
пошла к нему, но он три дня заперт
как кикимора, и видеть его нельзя; мужа
посылала — нейдет, поп — нейдет; тебя просила написать, ты не писала…
— Да; и любви. Я сейчас
посылаю это письмо, —
посылаю его при тебе без всяких добавок, и уверена, что не пройдет двух часов,
как Подозеров приедет, и я буду говорить с ним обо всем, и получу на все ответы, самые удовлетворительные.
Скажу примером: если бы дело
шло между мною и вами, я бы вам смело сказала о моих чувствах,
как бы они ни были глубоки, но я сказала бы это вам потому, что в вас есть великодушие и прямая честь, потому что вы не употребили бы потом мою искренность в орудие против меня, чтобы щеголять властью, которую дало вам мое сердце; но с другим человеком, например с Иосафом Платоновичем, я никогда бы не была так прямодушна,
как бы я его ни любила.
— О, несравненно! В достоинствах можно сшибиться; притом, — добавила она, вздохнув, — один всегда достойнее другого,
пойдут сравнения и выводы, а это смерть любви; тогда
как тот иль та, которые любимы просто потому, что их любят, они ничего уж не потеряют ни от
каких сравнений.
Она обласкала Жозефа, сделалась жаркою его сторонницей, говорила с ним же самим о его честности, которая будто бы устояла против всех искушений и будто бы не
шла ни на
какие компромиссы.
Родители, разумеется, страшно перепугались, не сделала бы она чего с собою, да и от Поталеева этого нельзя было скрыть, он сам отгадал в чем дело и, надо отдать ему честь, не похвалил их, он прямо сказал им, что ни в
каком случае не хочет, чтобы девушку неволили
идти за него замуж.
Напротив,
слава такая прошла, что лекарь
как пьян, так вдвое видит, и куда Спиридонов ни придет, его все подпаивают: все двойной удали добиваются.
Но только вдруг слышит он тупые шаги,
как босиком ходят, и видит,
идет лекарь,
как мать родила, на плече держит палку от щетки, а на ней наверху трезубец из хворостинки.
— Признаюсь, я бы хотела видеть рыдающего от страсти… отшельника, монаха, настоящего монаха… И
как бы он после, бедняжка, ревновал. Эй, человек! подайте мне еще немножко рыбы. Однажды я смутила схимника: был в Киеве такой старик, лет неизвестных, мохом весь оброс и на груди носил вериги, я
пошла к нему на исповедь и насказала ему таких грехов, что он…
Вслед за ним
пошли Бодростина и Висленев и покатили в город, Бог весть в
каком настроении духа.
— Ну, извини, я тебе не верю, а
пойдем ночевать ко мне. Теперь два часа и ложиться уже некогда, а напьемся чаю и тогда
как раз будет время ехать.
Форов провел эту ночь у Подозерова; майор
как пришел, так и завалился и спал, храпя до самого утра, а Подозеров был не во сне и не в бдении. Он лежал с открытыми глазами и думал: за что, почему и
как он
идет на дуэль?..
По двору
шла Форова: но
как она
шла и в
каком представилась она виде? Измятая шляпка ее была набоку, платье на груди застегнуто наперекос, в одной руке длинная, сухая, ветвистая хворостина, другою локтем она прижимала к себе худой коленкоровый зонтик и тащила за собою, рукавами вниз, свое рыжее драповое пальто.
Она
шла скоро,
как летела, и вела по окнам острыми глазами.
— Ах,
идите вы себе, пожалуйста!
Какое мне до вас дело, — отвечала, вспрыгнув в тележку, Синтянина и, горя нетерпением, шибко поехала к своему дому.
Он
послал благословение ей за эту смерть; вспомнил о Боге, но не
послал Ему ни просьб, ни воздыхания и начал обеими руками поднимать пистолет, наводя его на Горданова
как пушку.
«
Какая мерзость! Нет-с;
какая неслыханная мерзость! — думал он. —
Какая каторжная, наглая смелость и
какой расчет! Он
шел убить человека при двух свидетелях и не боялся, да и нечего ему было бояться. Чем я докажу, что он убил его
как злодей, а не по правилам дуэли? Да первый же Висленев скажет, что я вру! А к этому же всему еще эта чертова ложь, будто я с Евангелом возмущал его крестьян.
Какой я свидетель? Мне никто не поверит!»
И с этими-то мыслями майор въехал на возу в город; достиг, окруженный толпой любопытных, до квартиры Подозерова; снес и уложил его в постель и
послал за женой, которая,
как мы помним, осталась в эту ночь у Ларисы. Затем Форов хотел сходить домой, чтобы сменить причинившее ему зуд пропыленное белье, но был взят.
К розысканию его велено было принять самые тщательные меры, заключающиеся у нас,
как известно, в переписке из части в часть, из квартала в квартал, — меры, приносящие какую-нибудь пользу тогда лишь, когда тот, о ком
идет дело, сам желает быть пойманным.
— Павел! Павел! — позвала она. — Что это? Ты хочешь
посылать за доктором?
Как это можно! Нет, это все пройдет само собой… Это со мной бывает… Я стала очень нервна и только… Я не знаю, что со мной делается.
— Нет; дело не за мной, а за обстоятельствами. Я
иду так,
как мне следует
идти. Поспешить в этом случае значит людей насмешить, а мне нужен свет, и он должен быть на моей стороне.
— Да, понемножку. Ведь ты и многие учили женщин, что всякая исключительная привязанность порабощает свободу, а кто же больший друг свободы,
как не мы, несчастные порабощенные вами создания?
Идем, однако: наши вещи уже взяты.
— А ты таки достоялся здесь предо мной до того, чтобы проговориться,
как ты думаешь с ней обойтись. Понимаю, и пусть это послужит тебе объяснением, почему я тебе не доверяюсь; пусть это послужит тебе и уроком,
как глупо стараться заявлять свой ум. Но
иди, тебя зовут.
— Да; вот и рассуждай. Вот тебе и красавица. — Гордашка, и тот
шлет отказ
как шест.
— Необыкновенно
как умна! Цены себе даже не сложит, клочка не выберет, на
какой бы себя повесить! И то бы ей хорошо, а это еще лучше того, ступит шаг да оглянется,
пойдет вперед и опять воротится.
— Да, спасибо ему, разбойнику, спасибо! Но что же мы стоим?
Иди же, дружочек, садись и расскажи,
как ты пришел… Только тихо говори, бедный Андрюша чуть жив.
— Я боялся
идти домой, — заговорил он, обратясь к генеральше, когда жена его вышла. — Думал: войду в сумерках, застану одну Торочку: она, бедное творенье, перепугается, — и
пошел к вам; а у вас говорят, что вы здесь, да вот
как раз на нее и напал. Хотел было ей башмаки, да лавки заперты. А что, где теперь Лариса Платоновна?
—
Какая подлость? Никакой я тут подлости не вижу. Вольно же мужчине делать глупость — жениться, — к бабе в батраки
идти; а женщины дуры были бы, если б от этого счастья отказывались. В чем же тут подлость? Это принятие подданства, и ничего больше.
Исключение составляли люди надменные и хитрые: этих Катерина Астафьевна, по прямоте своей натуры, ненавидела; но, во-первых, таких людей,
слава богу, было немного в армейском полку, куда Форов попал по своему капризу, несмотря на полученное им высшее военное образование; во-вторых, майор, весьма равнодушный к себе самому и, по-видимому, никогда не заботившийся ни о
каких выгодах и для Катерины Астафьевны, не стерпел бы ни малейшего оскорбления, ей сделанного, и наконец, в-третьих, «майорша» и сама умела постоять за себя и дать сдачи заносчивому чванству.
—
Как же не помните, — толковала попадья, — вы еще
шли с супругой… или кто она вам доводится, Катерина-то Астафьевна?.. Да! вы
шли по двору, а мы с генеральшей Александрой Ивановной сидели под окном, вишни чистили и вам кланялись.
Мы видели,
как майорша хлопотала то устроить, то расстроить племянницыну свадьбу с Подозеровым и
как ни то, ни другое ей не удавалось и
шло как раз против ее желаний.