Неточные совпадения
Родители нынешних владельцев строили дом для себя и не предвидели никакой нужды извлекать из него
какие бы то
ни было доходы, а потому и планировали его, что называется, по своей фантазии.
Как ни замкнут
был для всех дом Синтянина, но все-таки из него дошли слухи, что генерал, узнав, по чьему-то доносу, что у одного из писарей его канцелярии, мараковавшего живописью,
есть поясной портрет Флоры, сделанный с большим сходством и искусством, потребовал этот портрет к себе, долго на него смотрел, а потом тихо и спокойно выколол на нем письменными ножницами глаза и поставил его на камине в комнате своей жены.
— Так
будь же прежде богат, чтобы
было из чего добрить и щедрить, а для этого… пересыпай, любезный, в свой кузов из кузова тех, от кого,
как от козла,
ни шерсти,
ни молока.
— О, я совсем не обладаю такими дипломатическими способностями,
какие вы во мне заподозрили, я только любопытна
как женщина старинного режима и люблю поверять свои догадки соображениями других.
Есть пословица, что человека не узнаешь, пока с ним не съешь три пуда соли, но мне кажется, что это вздор. Так называемые нынче «вопросы» очень удобны для того, чтобы при их содействии узнавать человека, даже
ни разу не посоливши с ним хлеба.
— Весь я истормошился и изнемог, — говорил он себе. — Здесь
как будто легче немного, в отцовском доме, но надолго ли?.. Надолго ли они не
будут знать, что я из себя сделал?.. Кто я и что я?.. Надо, надо спасаться! Дни ужасно быстро бегут, сбежали безвестно куда целые годы, перевалило за полдень, а я еще не доиграл
ни одной… нет, нужна решимость… квит или двойной куш!
— Зачем?.. Ты только
будешь лгать и сделаешься жалок мне и гадок, а я совсем не желаю
ни плакать о тебе,
как было в старину,
ни брезговать тобой,
как было после, — отвесила с гримасой Бодростина и, вынув из бокового кармана своей курточки черепаховый портсигар с серебряною отделкой, достала пахитоску и, отбросив ногой в сторону кресло, прыгнула и полулегла на диван.
Я
была женщина: ваша школа не могла меня вышколить
как собачку, и это меня погубило; взбешенный ревностью, ты оскорбил моего мужа, который пред тобой
ни в чем не виноват, который старее тебя на полстолетия и который даже старался и умел
быть тебе полезным.
Да вот еще что: в новом месте людей трудно узнать скоро,
как ты
ни будь умен, и потому я должна дать тебе несколько советов.
Иосаф Платонович сорвался с кровати, быстро бросился к окну и высунулся наружу.
Ни на террасе,
ни на балконе никого не
было, но ему показалось, что влево, в садовой калитке, в это мгновение мелькнул и исчез клочок светло-зеленого полосатого платья. Нет, Иосафу Платоновичу это не показалось: он это действительно видел, но только видел сбоку, с той стороны, куда не глядел, и видел смутно, неясно, почти
как во сне, потому что сон еще взаправду не успел и рассеяться.
— Когда здесь, в проезд государя,
были маневры, она говорит, что слышала,
как дрожали стекла от пушек, но произносить… я не слыхала
ни звука, а тетушка говорит, что она один раз слышала,
как Вера грубо крикнула одно слово… но Бог знает,
было ли это слово или просто непонятный звук…
Ванскок должна
была этому поверить. Но сколько она
ни работала над своими нервами, результаты выходили слабые, между тем
как одна ее знакомая, дочь полковника Фигурина, по имени Алина (нынешняя жена Иосафа Висленева), при ней же, играя на фортепиано, встала, свернула голову попугаю и, выбросив его за окно, снова спокойно села и продолжала доигрывать пьесу.
— Я знаю, и мне для меня от вас пока ничего не нужно. Но план мой верен: вы знаете, что я служил в западном крае и, кажется, служил не дурно: я получал больше двух тысяч содержания, чего с меня, одинокого человека,
было, конечно, весьма довольно; ужиться я по моему характеру могу решительно со всяким начальством,
каких бы воззрений и систем оно
ни держалось.
— И он,
как он
ни прост, поймет, что бумаги надо выручить. Впрочем, это уже
будет мое дело растолковать ему, к чему могут повести эти бумаги, и он поймет и не постоит за себя. А вы, Алина Дмитриевна, — обратился Горданов к даме, бесцеремонно отгадывая ее имя, — вы можете тогда поступить по усмотрению: вы можете отдать ему эти бумаги после свадьбы, или можете и никогда ему их не отдавать.
Но
как бы кому
ни казалась эта история, важнейший смысл ее для Висленева
был тот, что его женили и женили настоящим, крепким манером, после чего он имел полную возможность доказать справедливость слов, что «жена не рукавица и ее с белой ручки не стряхнешь, да за пояс не заткнешь».
— Вот к чему ведут эти Меридиановские штуки, — говорил он Горданову, из столь общего почти всем людям желания отыскать
какого бы то
ни было стороннего виновника своих бед и напастей.
— А все это отчего? — сказал, кушая арбуз, Горданов, — все это оттого, что давят человека вдосталь,
как прессом жмут, и средств поправиться уже никаких не оставляют. Это никогда
ни к чему хорошему не поведет, да и нерасчетливо. Настоящий игрок всегда страстному игроку реванш дает, чтобы на нем шерсть обрастала и чтобы
было опять кого стричь.
Помилуй и сама посуди: жили мы все вместе,
были друзья-приятели; годы целые прошли
как мы иначе и не располагались, что Лариса
будет за Подозеровым, и весь город об этом говорил, и вдруг
ни с того,
ни с сего разрыв, и
какой разрыв:
ни село,
ни пало и разошлись.
Скажу примером: если бы дело шло между мною и вами, я бы вам смело сказала о моих чувствах,
как бы они
ни были глубоки, но я сказала бы это вам потому, что в вас
есть великодушие и прямая честь, потому что вы не употребили бы потом мою искренность в орудие против меня, чтобы щеголять властью, которую дало вам мое сердце; но с другим человеком, например с Иосафом Платоновичем, я никогда бы не
была так прямодушна,
как бы я его
ни любила.
Последнее, впрочем,
было сказано Бодростиной, вероятно, лишь для красоты слога, потому что она сама не верила
ни в
какие силы соблазна по отношению к молодой генеральше.
Могла настать минута разочарования, а Горданов
был дальнозорок; он хотел, чтобы Лариса
была неотделима от него нигде,
ни при
каких обстоятельствах, не исключая даже тех, при которых закон освобождает жену от следования за мужем.
Надо
было выдержать себя,
как выдерживает Синтянина, и тогда
ни на что не нужны
были бы никакие помощники…
Какой это человек
был по правилам и по характеру, вы скоро увидите, а имел он в ту пору состояние большое, а на плечах лет под пятьдесят, и
был так дурен, так дурен собою, что и рассказать нельзя: маленький, толстый, голова
как пивной котел, седой с рыжиною, глаза
как у кролика, и рябь от оспы до того, что даже
ни усы,
ни бакенбарды у него совсем не росли, а так только щетинка между желтых рябин кое-где торчала; простые женщины-крестьянки и те его ужасались…
Родители, разумеется, страшно перепугались, не сделала бы она чего с собою, да и от Поталеева этого нельзя
было скрыть, он сам отгадал в чем дело и, надо отдать ему честь, не похвалил их, он прямо сказал им, что
ни в
каком случае не хочет, чтобы девушку неволили идти за него замуж.
Не возвращайтесь ко мне
ни с
каким предложением: я вечно его, я исполню мой долг, если только в силах
буду сравняться с его мне одной известным, бесконечным великодушием и благородством».
Предупредите Глафиру, что ей грозит большая опасность, что муж ее очень легко может потерять все, и она
будет ни с чем, — я это знаю наверное, потому что немножко понимаю по-польски и подслушала,
как Казимира сказала это своему bien aimé, что она этого господина Бодростина разорит, и они это исполнят, потому что этот bien aimé самый главный зачинщик в этом деле водоснабжения, но все они, Кишенский и Алинка, и Казимира, всех нас от себя отсунули и делают все страшные подлости одни сами, все только жиды да поляки, которым в России лафа.
Я, незаметная и неизвестная женщина, попала под колесо обстоятельств, накативших на мое отечество в начале шестидесятых годов, которым принадлежит моя первая молодость. Без всякого призвания к политике, я принуждена
была сыграть роль в событиях политического характера, о чем, кроме меня, знает только еще один человек, но этот человек никогда об этом не скажет. Я же не хочу умереть, не раскрыв моей повести, потому что человеку,
как бы он
ни был мал и незаметен, дорога чистота его репутации.
Он рисовал мне картину бедствий и отчаяния семейств тех, кого губил Висленев, и эта картина во всем ее ужасе огненными чертами напечатлелась в душе моей; сердце мое преисполнилось сжимающей жалостью,
какой я никогда
ни к кому не ощущала до этой минуты, жалостью, пред которою я сама и собственная жизнь моя не стоили в моих глазах никакого внимания, и жажда дела, жажда спасения этих людей заклокотала в душе моей с такою силой, что я целые сутки не могла иметь никаких других дум, кроме одной: спасти людей ради их самих, ради тех, кому они дороги, и ради его, совесть которого когда-нибудь
будет пробуждена к тяжелому ответу.
—
Как был убит Подозеров и… что это такое, — заговорила, кряхтя и с остановками, Форова, — я этого не знаю…
Ни от кого нельзя… добиться толку.
Об отсутствующих же нечего
было и говорить, он во всю свою болезнь
ни разу не вспомнил
ни про Горданова,
ни про Висленева, не спросил про Филетера Ивановича и не полюбопытствовал, почему он не видал возле себя коренастого майора, а между тем в положении всех этих лиц произошли значительные перемены с тех пор,
как мы расстались с ними в конце третьей части нашего романа.
— Ну, а я говорю, что она не
будет ни хорошей женой,
ни хорошей матерью; мне это сердце мое сказало, да и я знаю, что Подозеров сам не станет по-твоему рассуждать. Я видела,
как он смотрел на нее, когда
был у тебя в последний раз пред дуэлью.
Исключение составляли люди надменные и хитрые: этих Катерина Астафьевна, по прямоте своей натуры, ненавидела; но, во-первых, таких людей, слава богу,
было немного в армейском полку, куда Форов попал по своему капризу, несмотря на полученное им высшее военное образование; во-вторых, майор, весьма равнодушный к себе самому и, по-видимому, никогда не заботившийся
ни о
каких выгодах и для Катерины Астафьевны, не стерпел бы
ни малейшего оскорбления, ей сделанного, и наконец, в-третьих, «майорша» и сама умела постоять за себя и дать сдачи заносчивому чванству.
Но при всем своем прямодушии, незлобии и доброте, не находившей унижения
ни в
какой услуге ближнему, Катерина Астафьевна
была, однако, очень горда. Не любя жеманства и всякой сентиментальности, она не переносила невежества, нахальства, заносчивости и фанфаронства, и боже сохрани, чтобы кто-нибудь попытался третировать ее ниже того,
как она сама себя ставила: она отделывала за такие вещи так, что человек этого потом во всю жизнь не позабывал.
Кстати здесь, где теперь так много, очень много даже, может
быть слишком много молодых генералов, мною замечено, что
как бы
ни был молод генерал, от него непременно начинает пахнуть старыми фортепиано.
Она понимала, что
как ни очаровался ею Бодростин и
как заботливо
ни станет она охранять это очарование, старик все-таки не поставит ради ее на карту все свое положение, и недалеко время, когда серым лошадям станет нечего
есть и нечем
будет платить за роскошный ложемент, и не на что станет жить бедному скрипачу, изгнанному из квартиры княгини и удостоивавшемуся от нее ласки и утешения в уютных двух комнатках, нанятых им отдельно vis-а-vis [напротив {франц.).] с квартирой Казимиры.
Прочитав эти письма по возвращении с Висленевым из спиритической беседы, Глафира Васильевна уже не спала, и шум рано просыпающегося квартала не обеспокоил ее, а напротив,
был ей даже приятен: живая натура этой женщины требовала не сна, а деятельности, и притом, может
быть, такой кипучей,
какой Глафира Бодростина до сих пор не оказывала
ни разу.
Это, разумеется,
было очень неприятно и само по себе, потому что добрый и любящий Жозеф ожидал совсем не такого свидания, но сюда примешивалась еще другая гадость: Глафира пригласила его налету ехать за нею в Прагу, что Жозеф, конечно, охотно бы и исполнил, если б у него
были деньги, или
была, по крайней мере, наглость попросить их тут же у Глафиры; но
как у Иосафа Платоновича не
было ни того,
ни другого, то он не мог выехать, и вместо того, чтобы лететь в Прагу с следующим поездом,
как желало его влюбленное сердце, он должен
был еще завести с Глафирой Васильевной переписку о займе трехсот гульденов.
Висленев, не желая продолжать этого разговора, отвечал, что в его положении ничего подобного нет, да и
быть не может,
как по характеру госпожи Бодростиной, так особенно по его личному характеру, о котором он отозвался с большим почтением,
как о характере, не допускающем
ни малейшей приниженности.
— Нет, нет! Но шутить довольно,
как бы то
ни было, а в Россию ехать не могу.
—
Как это, однако, глупо, что я оставила незапертою дверь за этим болваном! — подумала Бодростина, и хотя не струсив, однако немного покраснев от мысли, что во время дремоты к ней очень легко мог забраться вор или даже дерзкий грабитель, который,
будучи теперь захвачен ею на месте преступления, может
ни за что
ни про что пырнуть ее ножом и дать всей судьбе ее такое заключение, никого она сама никак не выводила
ни из своего прошлого,
ни из настоящего.
Воодушевившейся, расчетливой Бодростиной и в ум не приходило в эту минуту, что поучение ее о простоте, нападающей на мудрецов, может
быть ни для кого не имеет столько подходящего значения,
как для нее самой, с которой не спускает очей своего мщения униженный и оскорбленный и в жизни никогда не прощавший
ни одной своей обиды генерал Синтянин.
Признав волей-неволей несомненные преимущества своей жены, Грегуар не входил с ней
ни в
какую борьбу и даже
был очень рад, что она вся предалась воспитанию сына, с которым ему не
было ни времени,
ни охоты заниматься.
Глафире прежде всего, разумеется, хотелось знать: действительно ли Горданов успел заручиться каким-либо покровительством. Постоянно вращаясь в мире интриг и не имея права рассчитывать
ни на
какую преданность со стороны Горданова, она опасалась, что и он, не доверяя ей, точно так же, может статься, предпочел устроиться иным способом и, может
быть, выдал ее намерения. Поэтому Глафира прямо спросила своего собеседника: что ему известно о Павле Николаевиче?
Бог его знает: не ручаюсь, может
быть его за границей обыграли, или просто обобрали, что
было вовсе и не трудно, так
как он вообще давно очень плохо за себя отвечает; но
как бы там
ни было, а в конце концов я его встретила за границей почти полупомешанного: это
было в маленьком городишке, в Саксонии.
—
Как бы там
ни было, но он
был в таком состоянии, в
каком нельзя бросить человека, которого мы когда-нибудь знали, и я взяла его с собою, потому что отправить его назад не
было возможности. Живучи в Париже, я старалась, сколько могла, его рассеять, и признаюсь, много рассчитывала на это рассеяние, но ему ничто не помогло, и только, мне кажется, он стал еще хуже.
Ни при
каких уговорах он не мог бы поступить с таким рассчитанным тактом: лучшего доказательства его сумасшествия уж
было не нужно.
Княгиня
было запротестовала против писания
каких бы то
ни было записок, но дело
было уже так на мази, что Глафире Васильевне не стоило большого труда уговорить ее согласиться и на это. Шансы так переменились, что теперь Глафира угрожала, и княгине не осталось ничего больше,
как согласиться.
— Ну, вот видите ли: я веду серьезный разговор, а вы называете мои слова то дерзостями, то комплиментами, тогда
как я не говорю
ни того,
ни другого, а просто проповедую вам великую вселенскую правду, которая заключается в том, что когда красивая женщина не хочет сделать своей красоты источником привязанности избранного человека, а расплывается в неведомо
каких соображениях, то она не любит
ни этого человека,
ни самое себя, то
есть она, попросту говоря, дура.
Слушатели пожелали знать в чем дело, и Жозеф рассказал содержание письма, кое-что утаив и кое-что прибавив, но все-таки не мог изменить дело настолько, чтоб и в его изложении весь поступок Подозерова перестал
быть свидетельством заботливости о Ларисе, и потому в утешение Жозефу никто не сказал
ни одного слова, и он один без поддержки разъяснял, что это требование ничто иное
как большое нахальство, удобное лишь с очень молодыми и неопытными людьми; но что он не таков, что у него, к несчастию, в подобных делах уже
есть опытность, и он, зная что такое вексель, вперед
ни за что никакого обязательства не подпишет, да и признает всякое обязательство на себя глупостью, потому что, во-первых, он имеет болезненные припадки, с которыми его нельзя посадить в долговую тюрьму, а во-вторых, это, по его выводу,
было бы то же самое, что убить курицу, которая несет золотые яйца.
— Это не у всех одинаково, — отвечала Лариса, насупив брови, под неприятными воспоминаниями, что муж ее
был нечувствителен
ни к
каким ее приемам; но Бодростина ее опровергла.
Лариса промолчала и всю ночь пугалась во сне похищения. Горданов ей
был страшен
как демон, и она даже должна
была проснуться с отчаянным криком, потому что видела себя лежащею на руке Павла Николаевича и над собою его черные глаза и смуглый облик, который все разгорался и делался сначала медным, потом красноогненным и жег ее, не говоря ей
ни слова.